Император Пограничья 27 (СИ), стр. 58

Свидетельство законной жены князя про настоящее Ракитное снесло фасад Юсупова на всё Содружество. И в кремле, и у тысяч маговизоров по княжествам люди застыли, забыв дышать.

Я стоял на помосте, и папка Коршунова без надобности оттягивала мне руку. Спорить больше было не о чем. Я просто смотрел в лицо напротив и ждал той единственной секунды, когда человек перестаёт держать удар. Её ни с чем не спутаешь, я видел её на тысяче лиц за две свои жизни. Челюсть ещё работает, голос ещё ровен, а глаза уже мечутся, ища выход, которого нет. И когда оппонент осознал, что именно говорит рвущийся голос его жены, я увидел нужную реакцию и беззвучно выдохнул: дожал. Слушая показания княгини, я думал о том, что эта женщина только что шагнула с обрыва по доброй воле, ни с кем не сговариваясь, и теперь её надо ловить, пока не поздно.

Для Юсупова удар вышел двойной. Во-первых, рушился образ, который он старательно возводил полвека. Во-вторых, его при всей стране сдавала собственная жена, та самая, кого он всю жизнь держал за неотъёмную собственность, послушную малейшему его капризу. Человек железной выдержки, не дрогнувший даже под градом моих улик, впервые сорвался у всех на глазах.

Он вскочил, кресло опрокинулось, и он заорал в пустоту студии, поливая жену той бранью, какой барин осыпает провинившуюся девку. Сообразить, что его слышит вся страна, он уже не мог, будучи охвачен кипящими эмоциями. Кровь набрякла в лице, отвисшие веки заходили ходуном, аккуратно уложенные волосы съехали на лоб. Вальяжный хозяин Ракитного сгинул. Из-под него выглянул тот, кем он и был под дорогим сукном: взбесившийся самодур, у которого из рук выдрали вожжи и который не знает теперь иного языка, кроме ора и угроз. Я смотрел на него и понимал, что вижу настоящего Юсупова — того, которого до этой минуты знали только его крестьяне.

Я ведь мог решить всё сам, в одну минуту: накрыть Юсупова Императорской волей, как накрыл перед тем служанку, и пусть бы он каялся во всём собственным языком. Инструмент-то лежал под рукой, но я его не тронул из холодного расчёта. Воля тем и опасна для меня самого, что её всякий раз нужно укрыть правдоподобной причиной: пусть со стороны видят не приказ, а человеческий порыв, иначе нехорошее заподозрит первый же неглупый зритель. Со служанкой такая причина была готова сама собой — дрогнула, устыдилась, повинилась, дело житейское, и никто не подумал дурного. А под раскаяние Юсупова подвести логику было невозможно: совесть у такого человека внезапно не просыпается, и любой в зале подумал бы не о прозрении, а о чужой руке у него в затылке. Того, кто гнёт людей незримо, в Содружестве зовут менталистом, и подобный шёпот вокруг моего имени и без того ползёт, особенно с тех пор как не стало Потёмкина. Так что Воля оставалась слишком ценным и слишком опасным оружием, чтобы разменивать его на одного зарвавшегося князя, которого я и так знал, что расколю в открытую.

Белгородский князь уже не владел собой. Он ещё что-то рычал, то ли жене, то ли залу, то ли самому себе, но слова сбились в сплошное мычание, в котором тонул и смысл, и остатки достоинства. Грузный человек метнулся с помоста неожиданно резво, опрокинув по дороге чей-то стул, оттолкнул плечом подвернувшегося распорядителя и, не оглянувшись ни на меня, ни на притихший зал, вылетел в высокие двери. Створки бухнули за ним так, что по студии прокатился гул.

Сорваться вот так, бросив поле боя, у всех на виду — это уже не отступление, это бегство, и каждый в зале прочёл его именно так. Спорить ему стало не о чем. Доказывать — нечего и некому. Оставалось одно: добраться до того, кто это всё обрушил, и я слишком хорошо знал породу таких людей, чтобы не понять, куда и зачем он сейчас гонит.

— Поздравляю, Прохор Игнатьевич, — Марина Сорокина повернулась ко мне, и в её всегда ровном голосе прозвучал интерес. — Победа вышла убедительная.

Я почти не слышал её.

Зал ожил, загудел, к помосту качнулись бояре и дворяне ближних земель, вопросы посыпались наперебой. Один требовал подробностей, другой совал ладонь, третий выкрикивал моё имя. Я двинулся к выходу, и меня обступили, зажали, поволокли в стороны восторженной и бестолковой толпой. Под рёбрами наливалось скверное предчувствие, и с каждой секундой оно набирало вес.

Светлана только что сделала ровно то, о чём я просил её накануне. И теперь она была в смертельной опасности, в доме мужа, если ещё не успела его покинуть. А сам Юсупов, потеряв голову, гнал в Ракитное карать жену и заметать следы. Счёт шёл на минуты, а вокруг толклись князья со своими вопросами.

— В сторону! — обронил я громко, но кто-то всё тянул меня за рукав.

Холера с вами со всеми!

Присел, напружинив ноги, и прыгнул. На взлёте поймал металломантией тяжёлую кованую люстру под сводом палаты, рывком подтянулся к ней, перемахнул над головами. От люстры оттолкнулся также магией и швырнул себя дальше, к высоким двойным дверям в торце, и приземлился уже за спинами толпы, на чистом камне. Сзади ахнули. Я не обернулся.

Коридоры кремля пронеслись калейдоскопом. Гвардейцы пристроились следом, ни о чём не спросив. Вылетев на стоянку, увидел, что машины Юсупова там уже нет: уехал раньше.

— За ним. Живо.

Муромец рванул так, что меня вмяло в сиденье. Внедорожник скатился с горы, мотор заревел, пока водитель набирал скорость. В моей руке возник магофон, и я набрал пилоту вертолёта, заказанному ещё загодя утром.

— Искандер, ты где?

— Подхожу к Белгороду, Прохор Игнатьевич. Минут через десять буду над кремлём.

— К кремлю не нужно, планы поменялись. Я гоню по дороге на Ракитное. Поворачивай и иди мне навстречу вдоль этой дороги, низко, над самым полотном, чтобы я тебя видел.

Дорога была одна, без разъездов; раньше или позже мы выйдем нос к носу, и гадать тут не о чем. Юсупов меня обошёл, своим ходом не достать — оставался воздух.

— Понял, — голос у него подобрался, стал деловым. — А дальше что? Сажусь перед вами?

— Не садись, времени нет. Как засечёшь нас, разворачивайся и лети следом. Сбрось ход и держись над моей машиной, борт в борт. Я переберусь к тебе на ходу, сам, тебе только ровно вести. Дальше пойдём по воздуху и срежем.

— Серьёзно на ходу?.. — он осёкся, видно, вспомнил, с кем говорит. — Принял. Высоту дам минимальную, скорость подгоню под вашу. Не свалитесь там.

— Не свалюсь. Давай-давай, живее. Я жду.

В трубке щёлкнуло.

Дорога стелилась под колёса серой лентой. Просёлок разбит вдрызг, Муромца мотало на колдобинах, но Гаврила за рулём газ не отпускал. Я подался вперёд, искал глазами корму юсуповской машины. Не находил. Месяц я гонялся за тем, кого не мог ни нащупать, ни прижать. Теперь он был передо мной, на той же дороге, и достать его я по-прежнему не мог.

Юсупов оторвался. Ранний выезд дал ему фору, и её хватало. Впереди стелилась пустая дорога, корма его машины так и не выныривала из-за поворотов.

Уходит, сука!..

И тут сверху, спереди, поверх рёва мотора машины, накатил другой звук, тяжёлый и рубленый, бьющий по ушам лопастями.

Вертолёт промчался над нами, заложил вираж и догнал через несколько секунд. Тень легла на Муромца.

— Держи ровно! — крикнул я водителю и распахнул дверь на ходу.

Ветер ударил в лицо, выбил из груди воздух. Цепляясь за раму, я выбрался наружу, втянул себя на крышу несущейся машины, распластался по броне. Над головой завис открытый люк, чёрный квадрат в брюхе ревущей махины. Металломантией я зацепился за всю обшивку разом, ощутил вертолётное брюхо продолжением собственного тела. Машина шла ровно, и я сделал её точкой опоры. Потянул себя к ней, впился силой в металл, как в наглухо вбитый крюк, и по этой незримой сцепке выдернул своё тело с крыши вверх, к чёрному проёму люка. Встречный поток ударил в грудь, попробовал смахнуть в сторону, но «канат» держал крепче ветра. Он протащил меня сквозь пустоту и вбросил внутрь — я ввалился в люк и проехался плечом по настилу.