Император Пограничья 27 (СИ), стр. 55

— Послушал я вас, Николай Борисович, и разобрало меня любопытство, — заговорил Шустов с ленивой купеческой обстоятельностью. — Заводы у меня в Москве, Новгороде, Киеве и Ереване — тот самый коньяк, что вы, господа, по праздникам и пьёте. И вот ведь какая штука: ни единой крепостной души за мной не числится, всё держится на вольном найме, а заводы мои, представьте, не в убытках, очень даже в прибыли, — он развёл руками, и яда в том жесте набралось побольше, чем в ином прямом обвинении. — Так я вас, как хозяин хозяина, и спрошу: если я без единого крепостного веду своё предприятие в рост, что же тогда мешает князю? Сдаётся мне, не крепостные производству нужны, кому-то просто даровой труд милее грамотного управляющего.

Где-то в зале в зале хохотнули, негромко, но отчётливо.

Всё, конечно, было согласовано заранее. Никакого экспромта: коньячному королю я посулил более дешёвую логистику по новым железным дорогам, и его появление на дебатах было не случайностью, а заготовкой, которая держалась в рукаве с самого начала.

Бескорыстным он не был, да и не прикидывался: вольный работник нужен купцу не меньше, чем самому работнику воля, и Шустов знал свой расчёт. Сути это не меняло — слишком уж наглядный довод, без единого изъяна.

Вот так на глазах у всего Содружества осыпался хозяйственный фронт белгородского князя. Не от красноречия моего осыпался — от голой арифметики. Первую за утро чистую победу в этому раунде я взял благодаря непробиваемому авторитету промышленника.

— Благодарю, Николай Леонтьевич, — кивнул я в сторону сферы.

Сорокина снова что-то нажала, и и свет в ней угас. Микрофон ведущая держала между нами, как секундант — платок перед поединком. Разница была одна: этот секундант посреди схватки объявлял рекламную паузу.

Итак, этот довод Юсупов проиграл и тут же сменил оружие. Глаза его сузились, и он зашёл с иного ракурса, что считал моим уязвимым местом: с опасности самой воли.

— Что ж, оставим заводы, — выговорил он, и в голосе зазвучала уже не выгода, а страх, тот самый, которым удобно стращать толпу. — Поговорим, что бывает, когда мужику дают волю. Напомню вам, господа, то, о чём вы предпочли забыть. Рязань — не так уж давно на протяжении трёх месяцев там полыхали усадьбы, помещиков крепостные жгли в их собственных домах. Астрахань — только благодаря княжеским магам удалось подавить крестьянское восстание. Шахты Демидовых под Нижним Новгородом — там работники вырезали хозяйскую охрану до последнего. Вот она, ваша свобода, Прохор Игнатьевич. Дай работнику волю, и первым делом он перережет того, кто его всегда кормил и одевал.

Этот козырь он уже выкладывал мне накануне. Ответ я придержал, и его время настало.

— Складно, — обронил я. — Список только неполный. Вы забыли ещё про северные деревни Муромского княжества, где лет десять назад случился бунт. Усмиряла его регулярная армия, две недели подряд. Жгли, резали — всё как заведено. В этом деле, князь, я подкован чуть покрепче вашего.

Что в его же список добавлю строку я сам, этого Юсупов не ждал. По залу прошла волна.

— А теперь проследите, куда показывают ваши же примеры, — продолжил я, обращаясь уже не к нему, а к тем тысячам, что прильнули к маговизорам по всему Содружеству. — Рязань, Астрахань, копи под Нижним. Где рвануло? Полыхнуло не там, где людям дали волю, а там, где хватка была мёртвой. Где из людей выжимали последние соки и держали в кулаке поколениями. Это не природа мужика, князь, а закономерность рабства, — я подался вперёд. — Долгий бунт — не признак прочного порядка, князь, а знак, что вода вот-вот хлынет через гребень плотины. Неволя и есть та плотина: чем выше её надстраивают, тем страшнее прорыв. Реформа лишь открывает шлюз заранее, пока паводок не снёс всё разом

Тишина в зале стала другой. Каждый пример, которым меня хлестал белгородский князь, развернулся теперь против него же. И всё это — прилюдно, на всю страну.

Почувствовал это и Юсупов. Экономику он спустил на тормозах, на бунтах напоролся на перехват его же аргумента, и в лобовую больше не лез. Зашёл с того, что было правдой наполовину. А полуправда опаснее любой лжи.

— Что ж, на всё у вас готов ответ, — протянул он, и в голосе впервые скользнуло что-то холодное, расчётливое. — Тогда позовём тех, кто видел вашу «заботу» вблизи.

Он кивнул ведущей, и под сводом вспыхнули сразу несколько сфер. Свидетели, подключённые издалека, как Шустов. Только пришли эти не за меня, а против. Поскольку их участие он согласовывал с Сорокиной, сюрпризом это для меня не стало. Наоборот, будучи предупреждённым, я смог подготовиться.

Князь Вадбольский возник в сфере во всём своём оскорблённом величии. Даже отсюда было видно, что величие он надевал второпях и застегнул не на ту пуговицу.

— Князь Платонов — тиран, и говорю я это как человек, испытавший его на собственной шкуре, — заявил он с дрожью оскорблённого достоинства и, что интересно, назвал мой титул неправильно, как бы символизируя, что не признаёт его. — Прилетел в моё княжество верхом на драконе. Запугал весь мой двор. Силой, угрозами выволок из моей тюрьмы преступников, которых я держал там по закону. Вот вам его «открытость». Чудовище за красивыми речами.

Забавно. Предки этих людей вызывали духов кровью и костью по трое суток. Эти вызвали астраханского князя нажатием пальца, и, надо отдать должное, дух вышел ровно такой же бесполезный.

— Князь Вадбольский создал в Астрахани рай для работорговцев, — отрезал я, дав ему договорить. — Через его пристани с юга идёт живой товар. Людей оформляют «работниками по контракту» под магической клятвой и сбывают в бордели, на рудники, тем, кто режет их на опыты. Сам князь по уши увяз в делах с Гильдией Целителей. А «преступники», которых я забрал, — мои собственные бойцы, брошенные им в подвал без суда и следствия, чтобы выслужиться перед той же Гильдией. Своих людей я забрал. И впредь буду забирать отовсюду, где на них покусятся.

Аксентий Евдокимович покраснел, посинел и не нашёл ничего лучше, чем отключиться, не попрощавшись. Сфера с астраханцем померкла. В соседней уже разгоралось сухое лицо пожилой дамы с резкими чертами и брезгливым прищуром.

— Княгиня Екатерина Владимировна Хилкова из Калуги, — назвала ведущая.

— Этот молодой человек подрывает самые устои, на которых держится наш мир, — заговорила старуха ледяным тоном. — Он раздаёт черни бесплатное магическое образование. Бесплатное! Сделай каждый крестьянин магом, и кто, позвольте узнать, станет пахать и доить? Жестоко вселять надежду в тех, кому природой отказано её воплотить. И не доброта это вовсе, а растление.

«Кто же станет доить?» — вопрошала княгиня с таким нажимом, будто доила всю свою жизнь лично и буквально стёрла руки в кровь.

— Ученики моей академии в этом году обставили академии Москвы, Великого Новгорода, Казани, Твери, Рязани и Астрахани, — ответил я спокойно. — Деревенские мальчишки, сыновья кузнецов и пахарей. Обставили потомственных дворян с родословной в локоть длиной, — я выдержал её взгляд. — Стало быть, дело не в голубой крови, княгиня, а в том, как и чему учат. А пахать — найдётся кому, если платить честно. Свободные вообще работают лучше запуганных, и это я вам при желании покажу на примере конкретных цифр.

Хилкова поджала губы и отвела взгляд. Разгорелась третья сфера.

— Княгиня Капитолина Григорьевна Одоевская из Брянска.

— Этот негодяй упёк на каторгу моего ни в чём не повинного брата, потомственного дворянина! — выпалила она, и в голосе звенела не идея, а голая личная злоба.

— И вам не хворать, Капитолина Григорьевна, — отозвался я. — Вашего брата, к слову, зовут Иннокентий Одоевский, — сказал я. — Он заседал в руководящем совете Гильдии Целителей и заведовал пропагандой и обработкой умов. Красивыми словами он прикрывал тех, кто кромсал людей по подвалам. Пособник убийц, садистов и растлителей детей. По заслугам он получил, зачем же вы лукавите?.. — я чуть склонил голову. — И ещё, княгиня. Брат он вам не родной, а двоюродный. Прежде чем называть человека братом на всю страну, дважды подумайте, кого записываете в родню.