Император Пограничья 27 (СИ), стр. 39

Сняв куртку и закатав рукава рубашки, Синеус сел и вытащил самокрутку. Пепельницу Прохор поставил заранее. Это означало, что брат знал его привычки.

Прохор слушал информацию о готовящейся операции, не перебивая. Пальцы постукивали по подлокотнику.

— Центр моря — мой участок, — продолжил Синеус, глядя не на брата, а на огонь в камине. — Командир колонии засел на самой глубине. Простых ребят туда не пущу.

— Знаю, — отозвался Прохор. — Читал сводки. Тот, кто засел в центре, вытянул колонию на уровень, которого за ними раньше не водилось.

— Не тупое стадо, — подтвердил Синеус.

Когда с делами было покончено, Прохор откупорил графин, плеснул обоим на два пальца наливки в рюмки и пододвинул деревянную доску с нарезанным копчёным окороком и квашеной капустой. Синеус выпил, крякнул, подцепил ломтик окорока на ржаной хлеб и прожевал его медленно, с закрытыми глазами. Разговоры свернули на куда менее стратегические, но куда более жизненные темы.

— Дрянь, а не табак, — Синеус повертел самокрутку, разглядывая её с выражением личной обиды. — Горчит, сыплется, дым жёсткий. Вот раньше, помню, из Виргинии возили знатный, тот хотя бы курился по-человечески.

— Ты бы вообще бросил эту гадость, — Прохор кивнул на дымящую самокрутку.

— От человека, который спит по четыре часа и считает это нормой, — Синеус ткнул в его сторону окурком, — лекций о здоровье я не приму. Лечи сначала себя.

— Спал бы больше, — Прохор потёр переносицу, — если бы Мишка не просыпался в три ночи с воплем, от которого охрана на первом этаже роняет винтовки. Лёгкие у парня будь здоров, тут я спокоен.

— А Ярослава?

— Спит ещё меньше моего. При этом утром выглядит лучше нас обоих, вместе взятых. Как это у неё работает, я до сих пор не разобрался.

Синеус засмеялся. Негромко, на выдохе, будто отвык от этого занятия. Прохор посмотрел на него, и что-то в его лице потеплело и одновременно заболело, потому что брат, которого он вытащил из клетки, сидел напротив, живой, с морщинами у глаз от хохота, и смеялся по-настоящему, не из вежливости и не для публики.

— Как тебе Владимир? — спросил Прохор, долив обоим наливки.

— Город как город, — Синеус пожал плечами, покрутил стакан. — После двадцати лет в клетке любой город кажется слишком большим и слишком громким. Привыкаю. Квартира казённая, кухня на одного. Зато тихо и никто не лезет.

— Ты бы хоть собаку завёл.

Синеус покосился на брата, и оба замолчали, потому что вспомнили одно и то же: огромного пса Гейра, который тысячу лет назад дрался с Синеусом за место у костра и всегда побеждал. Говорить об этом вслух ни тот, ни другой не стал, но усмешка, мелькнувшая на лице младшего брата, была из тех, от которых щемит сердце. Потерю кудлатого друга тот так и не забыл.

Усмешка ушла не сразу, а когда всё-таки ушла, на её месте осталось выражение, которого Прохор за три месяца успел насмотреться и к которому так и не привык: Синеус как будто уходил внутрь себя, проваливаясь в недра собственного разума, и глаза оставались на месте, а человека за ними уже не было. Обычно он выныривал через минуту и продолжал разговор, будто ничего не случилось. На этот раз не вынырнул.

Самокрутка в пальцах младшего брата прогорела до фильтра и обожгла кожу. Он не отдёрнул руку. Прохор видел, как тлеющий кончик упёрся в подушечку большого пальца, как кожа побелела и тут же затянулась, не оставив следа, и как брат посмотрел на это с выражением человека, которому показали фокус, который он ненавидит.

— Видел? — спросил Синеус тихо.

Прохор кивнул.

— Та гнида за Гранью отняла у меня не годы, — голос Синеус прозвучал хрипло, невнятно. — Годы, чёрт с ними. Он забрал единственное, во что я верил.

Столбик пепла с самокрутки упал ему на колено, и брат не шевельнулся, чтобы стряхнуть.

— Ты помнишь, какой жадный до боя я был, — он щурился на огонь и не видел его. — Если падёшь в бою с оружием, тебе открыта дорога в Вальгаллу. Павшие братья за столом, мёд, вот это всё… — он вжал обожжённый фильтр в пепельницу, и секунд пять в комнате было слышно только потрескивание углей. — Когда всё кругом рушилось, это оставалось, и отнять было нельзя. Достойная смерть, достойная награда…

Рука его повисла в воздухе. Синеус уставился на неё, на обожжённые костяшки и сбитые ногти, как будто ожидал увидеть чужую руку, а обнаружил свою.

— Потом он переделал меня. В плену у Гильдии мне однажды сломали позвоночник, я не чувствовал ног, а через час уже ходил по темнице…. — его пальцы сжались в кулак. — И каждый раз больно, по-настоящему, только без толку. Люди считают, что бессмертие — это подарок. А у меня, когда я это слышу… — он вытащил новую сигарету сунул в зубы и заговорил вокруг неё, невнятно. — Вот тебе картинка, брат, ты всегда лучше понимал картинками. Дверь. Дубовая, тяжёлая. Ты знаешь, что за ней: стол, братья, мёд, всё, ради чего стоило умирать. Каждое утро подходишь. Берёшься за ручку. Засов не двигается, — спичка хрустнула в его пальцах. — Завтра снова подойдёшь, и послезавтра, и через год. Дверь никуда не денется и никогда не откроется.

Прохор молчал, подбирая слова.

— Не жалуюсь, — выговорил Синеус быстро, слишком быстро, будто опасался, что его обвинят в малодушии. — Хотел, чтобы ты понимал, зачем я полезу в центр. Ту дверь мне не откроют и павших друзей наших мне не видать. Значит, буду полезен здесь.

В камине что-то лопнуло, и искра чиркнула по каминной решётке. За окном от заката осталась узкая полоса, бурая, мутная, быстро гаснущая.

— Как открыть ту дверь, я не знаю, — ответил Прохор ровным голосом, каким говорят с теми, кого жалеть оскорбительно, а помочь нечем, — но пока ты по эту сторону, у тебя всегда будет за что драться. Одно скажу: ты мне нужен, и я рад, что ты снова рядом.

Уголок рта у Синеуса дёрнулся в ухмылке. На это он не нашёлся, что ответить.

Глава 11

Кресло мне поставили у стены, в стороне от длинного стола, и лучшего места я бы себе не выбрал. Принесли его с показным почтением, подсунули лишнюю подушку, развернули так, чтобы я видел всех и не путался ни у кого под ногами. Гость… За две жизни кем я только не успел побывать, от мальчишки на побегушках при старом ярле до человека, перед которым гнули спину короли, а вот сторонним наблюдателем на купеческом собрании очутился впервые. Любопытно было, как эти люди распорядятся собственной судьбой, пока я молчу в углу.

Здание городской управы Гусь-Мальцевского строили для работы, а не на показ: ни позолоты, ни лепнины, которой князья помельче обвешивают стены, лишь бы казаться крупнее. Тёмный дубовый стол во всю длину зала, два десятка стульев с прямыми спинками, а по стенам, там, где у иных висели бы портреты дедов, желтели вставленные в рамы торговые привилегии и договоры с соседями. История города читалась по ним точнее всякой летописи — столетия торга, сделок и упрямого нежелания гнуть перед кем-либо спину. Молод этот город был против тех, что помнил я, и при том старше доброй половины княжеств, успевших обзавестись гербами и необоснованной спесью.

Во главе стола сидели братья Мальцовы. Старший Иван, грузный, с бородой лопатой и руками, в которых утонула бы моя ладонь, разложил перед собой бумаги — те самые, о которых мы сговорились в бане. Сергей, помоложе и поскуластее, пристроился рядом и обводил зал глазами, словно заранее вычисляя, с какой стороны прилетит. Двадцать человек, сорок настороженных глаз. Одни рассматривали меня в открытую, другие усердно изучали столешницу, и одного этого хватало, чтобы понять: гладко заседание не пройдёт.

Условия Иван изложил коротко и по-деловому, без единого лишнего оборота. Город оставляет себе совет, торговлю, долю в сборах и голос на общих собраниях. Несуществующего до этого в Гусь-Мальцевском Стрельцами распоряжается мой человек, закон и суд делаются едиными для всех моих земель, аудиторы получают доступ к городским книгам, а при совете садится мой управляющий. Взамен — единое таможенное пространство, защита от Бездушных и от соседа посильнее, дешёвые кредит в наших банках, а также дороги, мануфактуры, рынки, которых им самим не открыть.