Император Пограничья 27 (СИ), стр. 37

Граф стиснул зубы, провёл ладонью по щеке и задержал руку на подбородке, царапнув ногтем трёхдневную щетину.

Расчёт оказался дрянным. Он задирал цену, а купцы не шли к князю, купцы шли к себе за стол и брали карандаш. Разница между новым тарифом «Транзита» и стоимостью перевозок с помощью будущих вагонов, предусмотрительно обнародованный всё той же пресс-службой, ложилась на бумагу двумя столбцами, и второй столбец бил первый наголову, без всякого усилия со стороны Платонова. Каждая накрученная копейка превращалась в строчку рекламы для дороги, за которую граф платил из своего кармана. Это было сродни тому, как если бы владелец трактира, желая разорить конкурента через дорогу, повесил на свою дверь табличку «У нас в три раза дороже» и удивился, что очередь выстроилась не к нему. Платонов фактически тут ничего не предпринимал: Меншиков собственноручно, на собственные деньги объяснил каждому купцу Содружества, от чего избавят рельсы. Першило где-то за грудиной, в том месте, где у нормальных людей живёт стыд, а у графа Меншикова образовалось пустое, обожжённое пятно. А ведь идея казалось такой ловкой и эффективной…

Третий удар шёл через Великий Новгород. Двигатели для тепловоза поставлял новгородский Бастион, и Меншиков попытался давить на Михаила Посадника: ваши двигатели убивают весь рынок грузоперевозок, под удар попадут ваши же продажи движков для моих грузовиков, и перевозки ваших же товаров. Посадник должен был испугаться потери грузового сектора и придушить поставку тепловозных двигателей ради сохранения автомобильных. Так выглядел расчёт.

Посадник не испугался. Он даже не отказал. Тихо, без объяснений, свёл в столбик волжскую торговлю и заказы на тепловозные двигатели по одну сторону, потерю части грузовиков по другую, увидел, куда клонится перевес, и остался в стороне. Не встал за Меншикова, не встал за Платонова. Взвесил своё, выбрал свою выгоду, а графа с его страхами обошёл вниманием, как обходят грязное пятно на тротуаре.

Кулак Меншикова ударил по столу ещё раз, глуше. Чернильница дёрнулась, звякнув. Жилин у косяка уловил, что второй удар вышел тише, и ему стало не спокойнее, а холоднее под рубашкой: когда граф переставал кричать, начиналась настоящая работа.

Самое скверное в новгородской истории было не то, что Посадник отказал. Если бы отказал, в отказе содержалось бы уважение, признание, что предложение заслуживает ответа. Посадник же обошёлся без ответа. Он взвесил, посчитал, выбрал то, что выгоднее, и двинулся по своим делам. В его расчётах Меншиков фигурировал не как противник и не как союзник, а как погрешность, которую можно не учитывать. Графа фактически уже списали с игральной доски. От этой мысли его корёжило так, что хотелось убивать, потому что привык быть гирей на чужих весах, а Посадник смахнул его с чашки, как крошку со скатерти.

Упираясь костяшками в столешницу, Меншиков смотрел на разлетевшиеся листы сводки. Жилин стоял у двери и ждал, потому что годы слубу графу вымуштровали в нём одно точное знание: за взрывом наступает тишина, а после затяжной тишины Виктор Алексеевич отдаёт распоряжения.

Все три захода провалились, и осколки трёх его планов складывались в картину, от которой Меншикова перекосило. Его тонкую, выверенную, многоходовую игру переломили в лоб, как сухую палку через колено. Там, где он доставал, Платонов отвечал прямым ударом, а там, где не доставал, дорога оказывалась слишком явно выгодной, чтобы задушить её шёпотом. Коварство не берёт того, кто на хитрые схемы отвечает грубой неприкрытой силой, а значит, все мягкие рычаги влияния кончились, ведь первая дорога тем временем легла в стык.

— Жилин, — позвал граф, не оборачиваясь. Голос у него выровнялся, и помощник, привыкший бояться крика, от этого ровного голоса побледнел заметнее.

— Слушаю, Виктор Алексеевич.

— Выйди. Через час зайдёшь.

Жилин опустился на корточки, подобрал листы с паркета, выровнял стопку, защёлкнул папку и прикрыл за собой дверь. Помощник давно развил уникальный навык: он умел закрывать дверь в кабинет начальства так, чтобы петли не скрипнули, каблуки не стукнули, а воздух, не дай бог, не шевельнул бумаги на столе. В иные дни этот навык спасал ему карьеру вернее любого коммерческого таланта.

Граф остался в кабинете. Подошёл к окну. Внизу на асфальте стояли грузовики, и синяя стрела на борту ближнего припылилась до серого, как будто кто-то стирал её ластиком. Он смотрел на эту стрелу, подолгу, пустыми глазами, и то, что шевелилось у него внутри, кто-нибудь другой обозвал бы отчаянием, а Виктор Алексеевич обзывал сырьём, и обращался с ним соответственно.

Насчёт сырья его просветил отец. Алексей Меншиков сформулировал это коротко, когда Виктору было четырнадцать: ярость, которую выплёскиваешь, выдыхается за вечер, а та, которую копишь внутри, работает годами. Отец удерживал свою семь лет. Семь лет он методично, без единого повышенного тона и без единого скандала, разорял потомков человека, чей дед отнял у Меншиковых Симбирск. Отец пережил его на двадцать два года.

Виктор Алексеевич оторвался от окна, сел за стол, вытер чернильную каплю с полировки носовым платком и аккуратно положил платок рядом. Расправил пальцы на столешнице.

Задушить дорогу снаружи не вышло: ни лозунгами, ни задранными ценами, ни чужими руками. Каждая мягкая петля срывалась раньше, чем успевала затянуться на шее молодого князя-мерзавца. Платонов не играл в эти игры. Он строил, и строил быстрее, чем ему успевали помешать. Оставалось одно: пускай дорога убьёт себя сама, на глазах у всех, и так, чтобы это списали на инженерный просчёт, а не на чужое вмешательство. Рельс, не выдержавший нагрузки, шпала, просевшая в размытый грунт, крепление, ослабшее на повороте. Одна-единственная инженерная катастрофа на первом же гружёном составе, многочисленные жертвы, от которых сам Платонов отшатнётся, а купцы побегут забирать деньги, вложенные в облигации, и идея рельсового пути будет похоронена на десятилетие. Кто после этого вложит деньги в ноу-хау, которое буквально рушится под колёсами?..

Откинувшись в кресле, Меншиков уставился в потолок. Ярость никуда не делась, она жгла его изнутри, когда он думал о Посаднике, забывшем о его существовании, и о Платонове, который его ударов попросту не заметил. Однако огонь перестал метаться и плескать по стенам. Он сжался в ровный столб, и граф знал по отцовскому примеру, что такого запала хватит надолго.

Через час Жилин вернулся. Граф сидел за чистым столом, чернильное пятно было стёрто, визитница стояла на месте, и папка со сводкой лежала ровно, слева, закрытая.

— Мне нужен человек, — произнёс Меншиков тихо, и от тихого голоса у Жилина снова свело челюсть. — Человек, который разбирается в рельсовых путях. Трамвайный инженер или бывший инженер, но грамотный. Из тех, кого не жалко, и кого самого никто не пожалеет. Найди такого.

Жилин кивнул и вышел.

На следующий день около полудня барон Стефан Пожарский поднялся по ступеням владимирского штаба Стрельцов, кивнул часовым и прошёл в малый зал, где уже расставляли стулья и вешали карты.

Совещание барон назначил на час дня, а сам явился загодя: привычка командира, которому нужно увидеть помещение пустым, прежде чем заполнить его верными людьми. Зал невелик, с низким потолком, оштукатуренными стенами и двумя окнами на внутренний двор. Посередине стоял длинный дубовый стол, исцарапанный кружками и чернильными пятнами, оставшийся от прежнего начальства. На стене висела карта Рыбинского моря, утыканная булавками с разноцветными флажками, рядом — детекторная сетка Арсеньева и Сазанова, нарисованная на плотной бумаге, с красными кружками над каждым зафиксированным очагом. Красных кружков набралось больше сорока.

Синеус подошёл к карте и остановился. Левая рука полезла в карман за самокруткой, правая легла на край стола, нащупала кусок хрящевой пластины, отколотый от панциря крупной Стриги при разведке. Тяжёлый, грубый, шершавый и чертовски холодный. Остеомантия откликнулась мгновенно: костная основа, поверх неё хрящевой нарост, плотный и правильный, какого у Стриг прежде не водилось. Тварь обросла бронёй, и даже штуцерная крупнокалиберная пуля с определённой дистанции её уже не возьмёт.