Император Пограничья 27 (СИ), стр. 32

Я кивнул. Нож лёг в его пальцы, глаза закрылись, лицо сморщилось в сосредоточенную гримасу: лоб собрался, губы сжались, веки затрепетали. Театр одного актёра.

— Этот нож принадлежит человеку властному, — проговорил Хоакин вполголоса, будто слова приходили издалека. — Человеку, привыкшему держать всё под контролем… Привыкшему отдавать приказы и не терпеть возражений… Я вижу огромную ответственность… Тяжесть решений… Великую судьбу, — он приоткрыл один глаз, ловя мою реакцию. — Этот человек окружён врагами, и враги не знают покоя, потому что чувствуют его мощь…

Я дал ему доиграть до конца. Спектакль продлился минуты три. Хоакин вернул нож на стол с видом провидца, только что заглянувшего в бездну.

— Удивительный отпечаток, — подытожил он, облизнув губы. — Редкая глубина. Я мог бы поведать больше, если бы получил время и… некоторую свободу для работы. Свобода и признательность хозяина — лучшие условия для моего дара. Учтите, людей с моими способностями на свете считаные единицы, и…

— Хоакин, — негромко перебил я.

Он осёкся.

— Ты только что перечислил набор общих фраз, годных для хозяина любого кабинета в любой точке мира. «Властный», «ответственный», «окружён врагами». Приём называется холодная читка. Его используют рыночные гадалки и шулера средней руки, набивая цену перед легковерным клиентом. Ты не прочёл с этого ножа ровным счётом ничего, потому что для настоящего чтения нужен долгий контакт, а ты взял металл на три секунды и всё остальное определил по моему лицу, — я откинулся на спинку стула. — Вот только в эту игру могут играть двое. Я знаю, кто ты. Не дон Сесар, не тайный наследник, а Хоакин Вела, простолюдин, сын часовщика, сирота, самозванец по ремеслу, осуждённый в Памплоне за то, что влез в чужой дом, захотев судьбу выше положенной.

Щербатая улыбка медленно сползла с его лица.

— Некоторое время ты играл дона Сесара де Бомона, потомка угасшей ветви, — продолжил я, не повышая голоса. — Играл убедительно, раз продержался так долго. Погорел на бумагах и на жадности — захотел не просто пожить, а наследство прибрать к рукам. Тронул родовой клинок, вычитал с него то, чего читать не следовало, и коннетабль решил, что дешевле тебя закопать, чем рисковать скандалом.

Информацию поставила Анфиса с помощью своего дара менталиста. За два вечера она вытянула из испанца столько, что хватило бы на целую папку, и выложила мне готовую картину. Хоакину знать об этом было не обязательно.

Психометрист замолк. Цепкий взгляд дёрнулся к Коршунову, потом к двери, потом обратно ко мне, и каждый раз утыкался в одну и ту же глухую стену. Я видел, как за его лицом, привыкшим меняться по десять раз на дню, в его голове судорожно перебирались и отбрасывались варианты. Ни один не годился. Человек, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, нарвался на того, кто его прочёл, не притронувшись ни к одной вещи.

Иронично, но жулик, притворяющийся дворянином, стоял перед древним государем, притворяющимся собственным потомком. Один играл на серебро, другой — на человеческие судьбы, а партия одна и та же. Если бы кто-нибудь написал об этом пьесу, публика освистала бы автора за неправдоподобность.

Хоакин выдохнул сквозь зубы и распрямил плечи. Под тремя слоями обаяния, двумя слоями вранья и одним слоем напускной храбрости обнаружился обычный перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать. За две жизни я убедился, что под достаточным количеством слоёв у всех обнаруживается одно и то же.

— Что вам нужно, Ваше Высочество? — голос прозвучал без всякой мишуры.

— Уговор простой. На столе вещь. Прочтёшь честно, поговорим о твоём будущем, в котором вполне может обнаружиться некая сумма золотых рублей.

Я достал свёрток и развернул сукно. На тёмно-зелёной ткани лежал серебряный обруч — усилитель ментальной магии. Работа тонкая, штучная: по внешней стороне через равные промежутки шли гнёзда для кристаллов Эссенции, от которых остались оплавленные огрызки, а на уцелевших участках серебра проступала ручная гравировка, мелкая и уверенная. Сам обод покоробился от жара и почернел на сгибах. Восстанавливать его я не стал намеренно: любое свежее прикосновение наслоило бы поверх старого следа новые отпечатки, а единственный след на этом артефакте стоил дороже самого серебра.

Хоакин замер над обручем. Лицо его переключилось рывком, как тумблер: секунду назад глядел насторожённый пленник, а теперь смотрел мастер, учуявший сырьё. Ноздри раздулись, зрачки увеличились. Большой палец левой руки сам собой полез к ожогу на ладони — старому, гладкому, оставшемуся с того утра, когда в одиннадцатилетнем сироте впервые проснулся дар.

— Серебро, — голос его просел до шёпота. — Ношеное годами. След глубокий, — он потёр горло и сглотнул. — Такие вещи кусаются. Чую отсюда.

— Для того тебя и привезли.

Испанец облизнул пересохшие губы и не двинулся. Я видел, как он колеблется: осторожность тянет назад, безвыходность толкает вперёд, и ни одна из них не берёт верх.

Я не торопил. Параллельно считал собственные риски, о которых не знал ни Коршунов, ни кто-либо в комнате. Дар Хоакина вытягивал из мёртвых вещей чужие судьбы, и мне был нужен один конкретный обрывок: лицо владельца обруча, его связи, силуэт его хозяина. Однако тот же дар при случае мог раскопать совсем другую залежь — чужую память, впечатанную в тело Платонова, тысячелетнюю душу Хродрика под молодой кожей.

Вообще, дар читать прошлое вещей выглядел безобидным, пока не задумаешься, сколько секретов хранит обычная дверная ручка. Если бы Хоакин прошёлся по любому дворцу Содружества и потрогал все перила, у половины аристократов случился бы инфаркт.

Испанец сел напротив. Вытер ладони о штанины, долго, тщательно, оттягивая момент, потом сложил пальцы на обруче.

— Злое серебро… — одними губами прошептал он.

Пальцы опустились на металл, и Хоакина перекосило. Глаза закатились, дыхание рассыпалось на короткие рваные толчки, костяшки на серебре побелели, а на виске заколотилась жилка — мелко, часто, как у загнанной лошади. Секунд пять ничего больше не происходило. Только пульс на виске и едва заметная дрожь в плечах.

— Жжёт, — процедил он сквозь зубы. — Виски… калёным…

Тело качнулось к столу. Пальцы остались на серебре. Контакт замкнулся.

— Лицо… — Хоакин заговорил рвано, проглатывая окончания. — Мужчина, с Востока… скулы резкие… глаза глубоко посажены, холодные… Ожоги у висков, старые, годами копившиеся… от усилителей. Носил обруч постоянно. Снимал только на ночь…

Я сидел не шевелясь. В памяти всплыл кадр с камеры в Детройте — смуглый мужчина, выносивший Колоссальный кристалл Эссенции. Те же скулы, та же посадка глаз, те же ожоги. Человек, который надевал этот обруч на месте искусственного Гона, и человек, укравший кристалл из-под Абсолюта, — одно лицо. Теперь точно.

— Холодный… — Хоакин дышал тяжелее, и от щёк его отхлынула кровь. — Люди для него… фишки на доске. Презирает всех. Себя считает выше. Чужие разумы — глина, которую мнёт, когда захочет…

Он запнулся, дёрнул головой, будто хлебнул чего-то горького.

— Глубже вижу… Жара. Глина, пыль, гончарный круг… Нет, это детство. Мальчишка. Семь лет, может, восемь. Его продали, — голос Хоакина сел до хрипа. — Земляная яма, три шага на три, десяток детей… двое умерли прямо рядом, а он… он прожил их смерть изнутри. Чужую агонию. В семь лет.

Кровь из левой ноздри потекла гуще. Хоакин не заметил.

— Потом хозяин, долгие годы… Его использовали. На допросах, на аудиенциях, на торгах. Читал чужие мысли по приказу, пока собственные не стёрлись. Лица матери не помнит. Чужие воспоминания помнит до последней мелочи.

Он вздрогнул, и пальцы на серебре заскребли по металлу.

— Старый хозяин умер. Нового убил. Лопнувшие глаза, кровь текущая из ушей, — испанец скривился от отвращения и от зависти одновременно. — После этого бежал. Пустыня, море, север. Большой портовый город. Астракхан, — чуждое его языку название вышло кривым, но вполне узнаваемым