Так себе ученица (СИ), стр. 56

— Понятно. А… ты? Как ты себя во всем этом чувствовал?

Илюха пожал плечами:

— Ну, непросто было, конечно. Но дело в том, что я-то «Врата моря» уже проходил. Я знаю, что эта школа — она куда лучше, чем кажется, пока в ней учишься. Да, жестокая, несправедливая, давящая на больные точки учеников. Но, черт возьми, дьявольски эффективная — этого у нее не отнять. Мне непросто было держать морду кирпичом, глядя на тебя каждый день. Но я видел твои успехи, результаты, которых ты достигаешь, и понимал, что с твоим характером каждый из этих уроков однажды может спасти твою жизнь. — Он вздохнул. — Но ты даже не представляешь себе, как я скучал.

— Отчего же, — тихо сказала я. — Я представляю.

— Ну, дальше будет легче, — сказал Илюха. — По крайней мере, в этом плане точно легче. Я уеду, и весь следующий год мы не увидимся. А там — с глаз долой, из сердца вон. Ты навсегда останешься лучшим из всего, что случилось со мной, Гайка.

Я уже почти решилась схватить его за руку, прижаться к нему, сказать, что не должно быть так — но тут нас прервали.

По набережной, где вообще-то любой электротранспорт был категорически запрещен, несся мотоцикл. Он резко затормозил напротив нас. Мотоциклист, не снимая шлема, почтительно поклонился и протянул мне белоснежный конверт, который я машинально взяла. Двигатель взвыл, и курьер умчался, не дожидаясь моих вопросов.

Я приподняла бровь и достала из конверта лист превосходной плотной бумаги, на котором изящным каллиграфическим почерком на чистейшем русском языке было выведено:

"Те, кто способен пожертвовать собой, вызывают у других восхищение. Те, кто способен пожертвовать другими, умеют заставить подчиниться себе. Но подлинное величие — удел тех, кто в равной мере способен принести в жертву как других, так и себя. Только такие люди способны изменить мир и произвести — надеюсь, вы извините мне этот вульгарный авалонизм — подлинный импакт.

Гая Васильевна, мне известно, что в моих изъявлениях уважения и восхищения вы не заинтересованы. Однако у меня имеется и формальный повод отправить вам это послание. Устранение последствий беспорядков, которые произошли ночью в Старом городе, я, от лица своей гильдии, полностью беру на себя. Пострадавшие получат самую квалифицированную помощь, и у властей ни к кому не возникнет неприятных вопросов. Я делаю это исключительно в собственных интересах, и вы мне никоим образом ничем не обязаны. Я взял на себя смелость известить вас об этом только затем, чтобы вы знали — у вас нет никаких причин для беспокойства.

Желаю вам удачи на вашем пути, за которым мне остается лишь с восхищением наблюдать, лелея в глубине души надежду, что однажды мы все-таки станем друзьями. Вы не доверяете мне — и здесь вы совершенно правы. Но у нас куда больше общего, чем вам теперь видится.

С глубочайшим почтением,

Хаким ибн Аббас"

Внизу красовалась эффектная ярко-алая сургучная печать.

Я усмехнулась, смяла лист бумаги в комок, подбросила в воздух и разнесла точечным импульсом. Ветер подхватил обугленные обрывки и понес над океаном.

— Ничего интересного, — пояснила я Илюхе. — Очередные цветистые заверения в вечной дружбе от одного из местных деятелей.

— О, пора привыкать, — усмехнулся Илюха. — Обещания здесь на вес золота, а вот любезные слова ничего не стоят. Все эти могущественные маги будут сладко улыбаться тебе в лицо, а в рукаве прятать ядовитую змею, выбирая момент, когда напустить ее на тебя. Но ты к этому быстро привыкнешь, я уверен… — Илюха кивнул на планшет. — Последнее испытание завершилось.

— Как оно прошло?

— В общих чертах, по твоему плану, — ответил Илюха, — потому что ребята приняли как свой план. Видишь, ты преодолела вторую свою проблему: проявила себя как настоящий лидер.

— Для этого правила последнего испытания были такие невнятные? — догадалась я.

— Конечно. Цель была в том, чтобы вы установили правила сами. Вернее, чтобы нашелся тот, кто установит правила для всех, но так, чтобы все их приняли. Харизма лидера — это важно. Хоть на Арене гладиатор никем и не командует, публика инстинктивно чувствует такие вещи и восхищается теми, в ком есть способность вести за собой других. Да, все прошло по твоему плану. Команду, которая в четвертом испытании срывала с других браслеты, быстро вывели из игры, не позволив набрать баллы, а потом ученики организовали серию поединков.

— И кто в Семерке?

— В основном твои друзья. Громобой, Коготь, Штиль, Глаз Бури… В Десятке тоже много толковых ребят. И Кримсон туда вошла, как ей и обещали. А ее банда — в самом низу рейтинга…

Илюха осекся. Я улыбнулась:

— И я — на последнем месте.

— Да, к сожалению. Большой штраф наложили за неявку на испытание без уважительной причины.

— Ну и ладно, — сказала я. — Главное, ты не сердишься. Я боялась, что ты не поймешь.

— Да брось! Когда я оспаривал твое право делать то, что ты считаешь нужным?

— Ты даже не спросишь, почему я пошла предотвращать погром, а не на последнее испытание?

— Я знаю, что раз ты сделала так, значит, у тебя были причины — какие надо причины. Расскажешь, если захочешь.

— Наверное, просто не люблю, когда бьют беспомощных. И еще мне не понравилось, что представителей моей страны используют вслепую. А может… хотелось донести до всех этих надутых местных индюков, что я отказываюсь быть пешкой на их доске. Потому что Арена — это же просто спортивные выступления, сколько бы сыр-бора вокруг них ни городили. А настоящая игра идет не там…

— Да, ты верно все понимаешь. И всегда принимаешь собственные решения. То, куда я уезжаю… там как раз и решится многое, быть может, я найду ту самую точку опоры, с которой Государство сможет перевернуть ситуацию в Глубинной Африке. Жаль, не могу сейчас рассказать, никому не могу, но особенно — тебе…

— Чего это — особенно мне?

— Потому что именно у тебя эту информацию будут искать. Я знаю, что ты ничего никому не скажешь! Но, Гайка, это же в России у Грозных монополия на менталистику, а в этих диких краях каждый второй бродячий факир способен потрошить чужие мозги. Потому… мы не должны это обсуждать. О, определилось, кто номер первый! — Илюха глянул в планшет. — Твой приятель Штиль.

— Он не мой приятель! То есть… приятель, да, даже друг. Но не…

— Гайка, — Илюха посмотрел на меня мягко и печально. — Не оправдывайся, не надо. Ты была свободна весь этот год, и тем более — теперь…

— Но я не хочу быть свободной, — тихо ответила я. — От чего угодно — да, но только не от тебя.

Мы немного помолчали.

— Ты должен уехать завтра на рассвете, — я решила говорить прямо. Я все всегда делаю прямо и в лоб. — Значит, у нас еще сутки. Это же бездна времени. Мы можем…

Я хотела брякнуть что-нибудь смелое и дерзкое, но, как обычно в такие моменты, залилась краской и растерялась. В общем, Илюха понял. Хотя, честно говоря, тут любой бы понял.

Я услышала, как участилось его дыхание.

— Конечно, я думал об этом весь этот год, — тихо сказал Илюха. — Но ты понимаешь, что так разлука станет еще горше? Я не знаю, вернусь ли я и увидимся ли мы снова. У меня слишком опасная работа. А перед тобой — большое будущее. Не знаю, станет оно великим или нет, это от многого зависит, но я хотел бы, чтобы ты была счастлива. И кто я такой, чтобы этому мешать?

— Ты мужчина, которого я выбрала, — сказала я. — Увидимся мы снова или нет — это так, и так навсегда.

Илюха на пару секунд опустил веки, потом посмотрел мне прямо в глаза:

— Ну, раз навсегда — значит, навсегда.

Он взял мою руку, и его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть заметно дрожали.

— Гая Пинегина, ты согласна стать моей женой?

— Ну конечно, согласна. Что за вопрос?

— Тогда не будем терять время. — Он обернулся на другую сторону набережной. — Смотри, вон та маленькая церковь — она, кажется, российского патриархата. И двери открыты.

— С собаками в храм нельзя, — строго сказал старенький священник.