Так себе ученица (СИ), стр. 47

Я подошла к тренажеру, принялась заменять отстрелянные мишени, как делала уже сотни раз.

— Ты пить не забываешь? — спросил Расмус.

— Забываю, конечно!

Я направилась к кулеру и наполнила бутылочку свежей водой. Ахад приподнял голову, но, убедившись, что мы никуда не уходим, снова принялся дремать.

— Вы с ним по-прежнему бегаете каждый день?

— Конечно. Распорядок, ять! Не спорить же с ланистой. Хотя, если честно, выходить в город становится с каждым разом все неприятнее. Какая-то там нездоровая обстановка вокруг ритуалов магии крови и — почему-то — гоблинов. Я вообще не могу этого понять. Ну где магия крови и где гоблины? Как вот это все у людей в головах сочетается?

— Они нашли козла отпущения, — пояснил Расмус. — Знаешь, против магов крови выступать страшно, опасно и бесполезно. Вот народный гнев и обрушивается на тех, кого давно уже недолюбливали.

Он немного помолчал, подбирая слова — наедине мы разговаривали только на русском.

— Мне дед рассказывал. У нас сейчас свободный фьорд, а сто лет назад он был частным владением, мы жили под лендерманном. Ну, это вроде ваших магнатов. Старый лендерманн всегда был довольно… — Расмус замялся, — … крутого нрава, и с годами его характер лучше не становился. Запросто мог налоги так задрать, что с хлеба на квас перебиваться приходилось, или заявиться прямо на свадьбу и забрать невесту к себе на ложе, или овины с хлебом пожечь — причем даже не в наказание за что-то, а просто так, из пьяной удали. Поднять голос на лендерманна никто не смел — при нем крепкая дружина и куча магов. Но недалеко от фьорда было поселение кхазадов. Этот народец в наших краях, как, впрочем, и везде, весьма зажиточный, и при этом они в меньшинстве, силы никакой за ними нет. В общем, когда конунг особо допекал поселян, они шли громить кхазадов.

— В смысле, громить?

Расмус, кажется, сам был не рад, что поднял эту тему:

— Ну, в дома вламывались. Грабили, но больше даже так, разоряли на кураже. Могли девку снасильничать, если не успела спрятаться. Прибить или даже убить кого, если начинал зарываться. Красного петуха пустить могли. В общем, честно, Гайка, гордиться тут нечем совершенно. Но такова история. Когда люди чувствуют себя беспомощными, они вымещают свой гнев на ком-то еще более беспомощном.

— Ну вы даете, блин, дикие скандинавы, потомки викингов! У нас в России хватало, да и хватает, конечно, всякого непотребства, но такой мерзости не бывало отродясь. Государь бы такого не потерпел! Сам-то он скор на расправу, но чтобы позволить подданным курощать и низводить друг друга — хрен там плавал! Снага-хай, конечно, в народе недолюбливают, но чтобы громить? Да они сами кого хочешь разгромят!

— Ну, а у нас такая вот история. — Расмус вздохнул. — Я к тому, что в Магрибе хоть и небоскребы, и хай-тек, и аттракционы всякие для туристов, а нравы-то дикие. Вот, наверное, как у нас тогда. Потому не завидую я тем гоблинам. Впрочем, это все — не наша головная боль.

Тут я была согласна. Перед будущими гладиаторами стояли собственные проблемы. Как говаривали когда-то те же кхазады — «Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает».

Я закончила приводить в исходное состояние тренажер. Расмус предложил:

— Еще по одному кругу?

— Какое там… пойду контракт зубрить.

— Понимаемо, — усмехнулся Расмус.

В последний месяц обучения в программу добавился первый и единственный теоретический курс — обязательное изучение гладиаторского контракта. Занял он, надо сказать, неожиданно много часов, благо и сам контракт был не маленький — объёмом со средней руки роман. Арена, однако, очень ответственно относилась к тому, чтобы все понимали, на что подписываются. Поэтому каждый получил экземпляр контракта, переведённый на его родной язык, а потом ещё должен был сдавать зачёт на знание и понимание своего будущего. Любопытно, что контракт оказался общим для всех: никакие исключения и индивидуальные условия не допускались.

Когда-то давно Арена была религиозным учреждением, а гладиаторы — чем-то средним между рабами и аватарами богов. С тех пор, разумеется, многое изменилось. Та древняя религия давно отошла в область фольклора, интересного лишь узким специалистам. А ещё выяснилось, что свободные разумные за деньги и статус готовы драться куда более страстно, чем рабы за миску похлёбки и из страха перед кнутом. К тому же лет сто назад рабовладение в Магрибе стало официально запрещено, хотя вряд ли именно это являлось основной причиной.

Тем не менее какие-то следы древних традиций в контракте сохранились. Например, он заключался ровно на один год и был нерасторжим для обеих сторон: даже смерть гладиатора не отлучала его от Арены до конца срока — просто в таком случае все положенные выплаты получали указанные им наследники. Также нерасторжима была связь гладиатора и песка: каждый обязан был выходить на бой не реже одного, но и не чаще трёх раз в неделю. Причём для Арены обязательство выпускать гладиатора на песок было столь же ненарушимо. Единственной причиной отстранения от боёв могли стать медицинские ограничения, и гладиатор имел право оспорить вердикт врачей Арены у независимых специалистов.

Хотя контракт был одинаков для всех, в каждый момент времени гладиатор состоял в одной из трёх лиг: в Семёрке, в Десятке или в числе дневных бойцов. Принадлежность к лиге на старте Сезона определялась по итогам обучения, но в процессе могла меняться. Чётко прописывалось, что гладиатор переходит на одну лигу вниз после трёх подряд проигранных поединков с другими членами своей лиги. Бои с монстрами и групповые выступления поединками не считались, однако не могли составлять более половины всех выходов на песок. А вот право гладиатора на повышение контрактом не оговаривалось и оставалось на усмотрение Арены.

Особо важным считалось, что гладиатор не имеет права владеть деньгами. Всё имущество, наличествующее до заключения контракта, помещалось на депозит, к которому нельзя было прикасаться в течение года. Все потребности обеспечивала Арена, причём прописаны они были вплоть до последних труселей, и ещё предполагалось заполнить целый лист индивидуальными пожеланиями. Впрочем, я привыкла обходиться малым, потому оставила его пустым. Этот запрет тоже имел некое сакральное значение. Впрочем, копаться в его истоках мне было глубоко недосуг.

Оговаривались, однако, и совершенно практические вещи — вроде необходимости отрабатывать рекламные контракты, наличие которых тоже гарантировала Арена. Впрочем, она не имела права требовать работы на публику более шести часов в неделю. Сюда же входило посещение мероприятий, где присутствие гладиатора было оплачено.

В остальном время гладиатора принадлежало ему самому. Его, по контрасту с нашим нынешним режимом тренировок, оставалось достаточно много. Жизнь гладиатора по сравнению с жизнью ученика казалась привольной и легкой. Наверное, так оно и должно быть — тяжело в учении, легко в бою. Пережить бы только оставшиеся недели учебы…

Тяжко вздохнув, я потащилась в свою комнату, где меня ждал проштудированный едва ли до середины том контракта.

— Сдвигайте стулья в кружок, — сказала я, когда ребята заканчивали ужинать. — Нам надо кое-что обсудить.

Ничего вроде общей гостиной во «Вратах моря» не было. Конечно, мы могли бы собраться в любом из тренировочных залов или даже на малой арене — после ужина общих занятий в расписании не было. Но я решила, что столовая воспринимается как более уютное пространство, принадлежащее нам. Тем более что Кримсон и ее четверка уже поели и ушли. Работники кухни, убиравшие остатки еды, косились на нас недовольно, однако возражать не стали.

Ребята — и наши, и группа «Сталь» — сдвинули стулья вокруг меня без возражений. Никто не стал качать права и спрашивать, с чего это он обязан тратить личное время на какое-то непонятное собрание. До решающего пятого испытания оставалось уже всего две недели, и, кажется, не у меня одной порядок его прохождения вызывал вопросы-вопросики.