Так себе ученица (СИ), стр. 31

Я долго глотала соленую воду и падала с проклятущей доски, стукаясь о нее лбом, но наконец, когда очередная волна подхватила меня, я каким-то чудом вскочила на ноги и понеслась к берегу, визжа от восторга и ужаса. Ахад, увидев это, с лаем бросился в воду, поплыл рядом, радостно повизгивая, а когда я все-таки рухнула в пену, ткнулся мокрым носом мне в лицо и попытался затащить обратно на доску. Мы провели на пляже весь день — мокрые, соленые, счастливые.

Следующим утром вместо обычной тренировочной рутины была примерка костюма. Теперь, когда в нем не осталось булавок, он оказался не только стильным, но и потрясающе удобным — почти как моя настоящая одежда. Наносить легкий макияж и укладывать волосы меня уже научили, так что подготовка к балу не стала особенно тягомотной.

— Кажется, впервые мы идем на малую арену не для того, чтобы мучиться и страдать, — сказала я Ахаду.

Он благосклонно шевельнул ухом.

Я так привыкла видеть своих соучеников в нашей обычной форме, что поначалу просто терялась: кто все эти яркие и удивительно красивые существа? Глаз Бури, чей костюм переливался оттенками грозового неба, с серебряными наручами в виде воздушных вихрей. Громобой в кожаном доспехе, который сидел на нем как влитой и делал его похожим на ожившую скалу. Коготь в накидке из грубой шерсти с костяными амулетами в волосах, которые при каждом шаге издавали тихий звон. Апрель, чей костюм был расшит крыльями бабочек, трепещущими при малейшем движении — он и правда выглядел как воплощение иллюзии. А эта грациозная девушка в мягкой замше, расшитой бусинами уманьяр? Неужто Плеть? Ей разрешили выйти из медблока! Юсуф уже был рядом с подругой, они негромко разговаривали. Тали поначалу улыбалась через силу, стараясь не выглядеть расстроенной, но через какое-то время стала смеяться.

Подошел Штиль. Его костюм был строгим, пепельно-серым, с вставками из черной кожи и вязью символов, выложенных серебряной нитью по воротнику. В руках он держал два бокала с пузырящейся голубой жидкостью.

— Это еще что? — с подозрением спросила я.

— Как что? Пунш. У вас в России совсем не варят пунш на Рождество?

— Мы в России пьем только водку на завтрак, обед и ужин, и то если удается отнять ее у медведей, — сурово ответила я и тут же рассмеялась.

Заиграла музыка — старый галльский вальс на три счета.

— Потанцуем? — улыбнулся Штиль.

Я почесала репу:

— Честно скажу, не сильна. Сеструху мою бы сюда, вот кто здорово знает все эти же пардон балезарм. А я такое не умею.

— А какое умеешь?

— Ну, так… подо что-нибудь бодрое, под орк-рок, например.

Действительно, весь мой танцевальный опыт сводился к сабантуям у костров в таборе, и там я прыгала в одиночестве, потому что парные танцы у уруков заканчиваются понятно чем, а я тогда была мелкая, да и вообще…

— Ты можешь пригласить кого-нибудь еще, — сказала я. — Если хочешь.

— Я бы хотел побыть с тобой. Если ты не против.

Я была не против. С чего мне быть против? У меня что, парень есть, что ли? Ребята и девчонки вокруг нас смеялись, пили пунш, танцевали кто как умел, любовались друг другом — и не скажешь, что только вчера мы были готовы сцепиться намертво, зубами выгрызая друг у друга место в рейтинге, которое определяло наше будущее на Арене: кому быть звездой, а кому — ограничиться дешевыми дневными представлениями, где публика хлещет пивас из пластиковых кег и лузгает семки. «Врата моря» — школа для взрослых, и никто не обещал, что нас будут развлекать. Но, видимо, Рождество — волшебное время: мы все вдруг вспомнили, что на самом деле еще очень молоды.

Кто-то из «Стали» начал травить байки про свое первое испытание, жестикулируя бокалом так, что едва не облил соседа. Двое гидромантов устроили шуточную дуэль, обстреливая друг друга крохотными водяными шариками. Апрель создал над танцполом стайку иллюзорных светлячков, и они кружили в такт музыке.

А потом мелодия изменилась — зазвучали тяжелые ритмичные басы.

— А это не похоже на твой орк-рок? — заметил Штиль.

Я принялась стучать пальцами по его руке, улавливая ритм:

— Не совсем, но сойдет.

— Тогда хватит уже стенку подпирать, идем!

Я почти не умела танцевать — тем более с парнем. Но Штиль только улыбнулся:

— Ничего сложного. Я буду вести, а ты слушайся моих движений.

Я остановилась, скрестив руки на груди:

— Подожди. А с чего это ты будешь вести, а я слушаться?

— Но ведь я занимался этими танцами, а ты нет, — выкрутился Штиль.

— А ну, раз так… тогда веди, Моргот с тобой.

Он взял меня за руку, и мы понеслись. Это было похоже на бой — только вместо ударов мы обменивались движениями, вместо уклонений — поворотами и поддержками. Я путалась в шагах, наступала Расмусу на ноги, один раз едва не уронила его, когда попыталась перехватить инициативу, но мы оба хохотали, как сумасшедшие. Его рука лежала на моей талии, моя — на его плече, и мы кружились, пока музыка не стихла, а мы, запыхавшиеся, не рухнули на скамейку.

Время отбоя прошло незамеченным. Ланиста так и не объявился, кураторы не делали замечаний, только подливали пунш да выносили из кухни закуски. И сегодня это была не здоровая еда спортсменов, а все то, в чем нас обычно сурово ограничивали: жирное мясо и рыба, жареная в масле картошка, мороженое, пирожки, шоколад. Мы танцевали, смеялись и дурачились, словно не будущие гладиаторы, а самые обычные студенты.

И только когда праздник миновал зенит и пошел на спад, я заметила то, на что, разумеется, должна была обратить внимание раньше: здесь были все, кроме Кримсон. И на пляж она вчера с нами не пошла… Почему Алая Королева проигнорировала общий праздник? Она ведь столько усилий приложила к тому, чтобы утвердить свою лидерскую позицию — отчего же оставила своих подданных веселиться без нее? Об этом, наверное, стоило задуматься всерьез, но сегодня мне совершенно этого не хотелось.

Последний день рождественских каникул оказался даже еще более восхитительным, чем первые два. Не надо было делать ничего — совсем ничего. Когда у меня такое было в последний раз? Уже и не припомню. Много жизней назад.

Я проспала завтрак в столовой — ну и ладно. Вместо этого переоделась в свою одежду, взяла пистолеты и телефон, и мы с Ахадом отправились бродить по городу просто так, без какой-либо цели. Позавтракали в кофейне на набережной, глядя, как волны, которые мы покоряли позавчера, бьются о каменный парапет. Пошатались по городским скверам, поразглядывали церкви и приземистые домики старого города. Я постоянно покупала уличную еду — не столько от голода, сколько чтобы все перепробовать. Ахад азартно гонялся за голубями, распугивая туристов и заставляя меня краснеть, а когда особо нахальная птица попыталась стащить у меня лепешку, горгон одним щелчком могучих челюстей восстановил справедливость, заодно пообедав. Я рассмеялась и стряхнула с себя россыпь перьев.

Я в Касабланке уже полгода, а пошататься по городу без дела довелось только в самый первый день, да вот наконец-то сейчас.

Я позвонила Рейке. Мы вволю поболтали, она расспрашивала про школу, я — про наши домашние дела. Я рассказывала о происходящем в самых общих чертах, избегая подробностей, которые могли бы напугать сестренку. Подозреваю, что в ее сообщениях о делах в губернии прослеживалась та же тенденция. Даже на небольшом экране смартфона Рейка выглядела усталой. Все-таки доставшийся ей край был не самым простым для управления: в Лешуконье издавна селились изгои, сектанты и все те, кто по любым причинам предпочитал оказаться подальше от государства. После пробуждения Государя легче не стало: полетели буйные головушки, я-то еще легко отделалась. А те, кто на смертную казнь нагулять не успел, но в чем-то все же запомоился, получили ссылку — и иногда к нам… как будто без них народец был слишком смирный да законопослушный. Так что проще у нас не стало.

— Хорошо, что Караш и его парни теперь со мной, — сказала Рейка. — Уруки на мотоциклах с кардами наперевес — лучший способ, а то и единственный, сохранить в этих краях какое-то подобие порядка.