Женщина Палаты Мер и Весов, стр. 2
– Не юродивый, но сам посмотри: без денег, без жилья достойного… угадал? Угадал. На мастера какого-нибудь жадного работаешь, наверное… Угадал? С чем работаешь? С металлом?
– С кожей, – обиженно уточнил Подмастерье.
– Ну, или с кожей, – не расстроился незнакомец. – в дубильне этой душной целыми днями, небось, пашешь, здоровье свое убиваешь, а толку никакого, только обещают, что будет лучше, потерпишь, а потом сам мастером станешь, так? Ну-ну, слушай-слушай, на ус мотай. Ничего этого нет и ничего не будет, ходишь вон, носом шмыгаешь и сглатываешь, ходи, ходи. Одна валюта – молодость, но и она туда, сюда – и обесценилась. А самое-то главное – можешь все исправить, да смелости не хватает. Тюрьма в голове, тюрьма!
В один из домов ниже по Улице со свистом и шумом влетел здоровый камень, запущенный откуда-то с другой стороны городской стены – это монголы калибровали свои могучие катапульты после долгого и тяжелого перехода. Камень попал куда-то в опору, отчего вся конструкция медленно рассыпалась на брусчатку под домом, будто карточная. Пыль облаками разбегалась в стороны и, наконец, достигла места, где стояли, разделенные решеткой, новые знакомцы; простуженный Подмастерье запрокинул голову наверх, чтобы как следует чихнуть, и стоял так с минуту, но даже это – чихнуть – у него не получилось.
– У меня хоть в голове, – отметил разочарованный Подмастерье, вернувшись глазами к обидчику – а ты вон, телом в тюрьме сидишь! За дело, глядишь, усадили!
Ежедневные атаки из осадных орудий и черное от стрел небо – явления в Городе давно привычные, и никто на них, как правило, не обращает никакого внимания.
– Это ты о чем? – непонимающе поинтересовался пленник. – А, черт! Ты что, небось, удумал, что это меняот вас закрыли? Вот это хохма, кому ж рассказать, – сиделец заржал, как сытно накормленная лошадь, – да это ж мы, мы, правильныелюди, от вас отгородились! Это как бы вы от нас в тюрьме, а не наоборот! Вот, смотри, – пленник отошел от решетки, чтоб показать длинный, освещенный горящими факелами коридор и широкую залу – это путь наверх, к свободе. Мы туда сбежали, чтоб ваши дураки, с деньгами своими, неравенством, несправедливостью, до нас не добрались. Мы там, отдельно, живем, не голодаем, не болеем, всем места хватает, все делом заняты. Да и тебя, пожалуй, пристроить могли б… Ну, насмешил, конечно, насмешил. Ты скажи, разве ж я на бандита похож?
– Не похож, – подтвердил Подмастерье.
– Не похож, конечно, потому что нет у нас бандитов. У нас вообще преступности нет. И правителя, как такового, тоже нет. Потому и делить нечего. Все, что есть – все поровну. И тебе будет столько же, равную часть, если хочешь, конечно. Ты только открой тогда эту решетку, и мы по… А, черт!
На развилке перед Улицей показалось тучное тело Пивовара, который, заметив сверстника и сложив пальцы во рту в своеобразную фигуру, приветственно засвистел. Подмастерье с облегчением махнул ему рукой, позвав сюда, ниже по Улице; от диалогов с незнакомцем ему стало немного не по себе, а присутствие товарища, особенно такого грузного, веселого и приятно пахнущего хмельными напитками, могло бы разрядить обстановку.
– А ты чего тут? – спросил Пивовар, добравшись до Подмастерья своей тяжелой, дерганой походкой. – Золотые зубы кочевников ищешь? Так вырвали давно. Здорово, дядь! Не местный что ли? Не встречал ни разу. А я всех знаю, к нам за пивом весь Город захаживает, кроме девственниц. А знаешь, почему они не захаживают? Потому что не бывает после пива девственниц, АХАХАХАХАХА!
Мужчина за решеткой улыбался мягко, оценивающе, по-прежнему.
– Чо посадили-то? – поинтересовался Пивовар, проржавшись в одиночку. – Буянил?
– Жизни в тебе много и напору, – вынес свой точный вердикт сиделец. – Вот их бы взять, да в нужное русло…
Пивовар, как и Подмастерье, за гроши батрачил на своего хозяина – самого известного, крупного и благонадежного пивовара в Городе, и был у него на побегушках, так что звали его Пивоваром не столько по роду деятельности, сколько, так сказать, на будущее – о котором он, кстати, раньше тоже особо не задумывался.
– А что с ним не так, с моим руслом? – веселость улетучивалась из Пивовара, как свежий воздух из палаты чумного.
Но сейчас пришлось.
– … … … про пиво он мне загонять будет, щенок, а ты сам-то его пьешь, пиво это, или если поймают, выгребные ямы чистить пойдешь? – с Пивоваром пленник вел себя совершенно иначе, взбудораженно выплевывая правду-матку через прут решетки. – Пиво ему, да хоть бы пены хлебнуть, пока по емкостям не разлили, вот и пиво твое. Про девок он шутит, а ты девок-то хоть щупал когда-нибудь? Или без пива не дают? Лоб здоровенный, а девку даже за титьку не щупал, пень березовый, спаси и сохрани…
Пивовар раскраснелся, вспотел и сжимал кулаки, и теперь выглядел почти так же, как простуженный Подмастерье.
– А у нас этого пойла – валом, войска монголовые, что по Город пришли, утопить можно. Пей сколько влезет, и все задарма. И девок полно, красивые, румяные, как на подбор, я б и сам брал, да женат давно, так что я тебе хоть жену, хоть подружек, хоть бочку пива в придачу, а как пропьешься – так и сам варить начнешь, давай открывай и следом за мной, только ключ достань, отсюда не покажу, слева от меня, СЛЕВА, дурень, не справа, вот туда иди, и вот там видишь, брусчатка чуть цветом отличается, да-да, вот ее приподнять…
Подмастерье и Пивовар встали враскоряку у обозначенного пленником схрона. Переглянулись беспокойно. Надо бы обсудить, что они делают. Хорошо поет сиделец, многое обещает. Вот бы здорово сбежать в такой мир, где все поровну и все правильно, по способностям да потребностям. Но как-то неправдоподобно, хотя освещенный факелами коридор, верно, куда-то все же ведет. Проверить бы, но никак. Может, выпустят сейчас на свободу врага, шпиона, убийцу, сволочь несусветную…
– А, черт!
По Улице семенил своими худенькими ножками Апотекарь – совсем молодой парень, еще подросток, с длинными, по плечи, волосами и поэтическим выражением на лице. Он, двоюродный племянник дяди-лекаря, спешил по его заданию к месту недавнего происшествия, с катапультой и разрушенным домом, чтобы предложить свою – не только не безвозмездную, но еще и втридорога – помощь пострадавшим.
– Кто-нибудь ранен? – спросил он своим тоненьким голоском сначала согнувшихся в три погибели товарищей, а затем и мужчину за решеткой. – Никто?
Пивовар с Подмастерьем пожали плечами, а пленник – пленник вздохнул и понимающе начал…
Прирожденное желание нажиться на беде ближнего своего – еще одна неотъемлемая особенность человеческих отношений среди Горожан.
– … … … и вот они и заваривают, и в хлеб добавляют, и к ссадинам своим прикладывают что? – сиделец, поймав меланхоличное настроение юного Апотекаря, разговорился застольными метафорами – травы сплошь сладкие, а тебе что достается? Лишь одна – полынь горькая. Разве ж это по справедливости? И это дядя твой, а ты представь как, вон, Пивовару, за чужого мужика, за его бабу и его отпрысков спину гнуть? Нет, брат, так не пойдет, всем вместе идти надо. Нашли ключик? Вот и прекрасно. Теперь осталось дважды его проверну… А, черт!
Откуда ни возьмись – еще один зевака…
– Так, молодые люди, – пленник помассировал пальцами виски и обратился к окружавшей его и решетку толпе. На Улице уже стемнело, и факелы позади сидельца придавали ему властный, даже зловещий, вид. – Давайте посчитаемся. Значит, Ключник, Маэстро, Приезжий, Дурак, Пивовар, Апотекарь, Звездочет – на кой хер им Звездочет?– Псарь, Переписчик и ты, Подмастерье. Всех назвал? Ну, наконец-то. Открывайте решетку, прячьте ключик обратно. Хорошо. Проходите вперед, до залы. Да-да, туда, а я пока все тут как следует проверю, чтоб непрошенные гости не нашли, не зашли…
Подмастерье, замыкавший колонну, все осматривал и ощупывал стены тюрьмы, коридора, затем и залы, и, сморкаясь, ежился то ли от болезненного озноба, то ли от надвигающегося, почти могильного холода. Один бы он в этот коридор, может, и не сунулся, но тут сначала Пивовар, потом Апотекарь, а дальше как лавиной… Эти тусклые огни факелов, их расположение на стенах залы, все это давило на ноющую, забитую соплями голову Подмастерья, и его не покидало странное ощущение опасности – хотя чего бояться, если их много, да и пленник по-прежнему здесь, никуда не сбежал. Подмастерье всмотрелся в огонь, и воспаленные глаза его заслезились. Like a moth to a flame, вспомнилось ему вдруг, и тут Подмастерье поймал себя на мысли, что где-то он о таких местечках уже слышал…