День, который не кончается, стр. 2

Егор положил трубку и машинально взглянул на старые настенные часы. Маятник мерно покачивался, стрелки показывали 9:30.

Он отвернулся, сел за стол напротив Саши, потянулся к своей чашке и вдруг замер.

Со стороны он выглядел довольно глупо.

– Эй, ты чего застыл? – позвал его Саша. Он уже допил чай и теперь думал о странной находке в лесу. От его внимания не укрылось странное поведение коллеги.

– Что-то я запутался, – задумчиво произнес Егор, все же взяв чашку с чаем в руку. – Помнишь, мы с тобой на телефоне сеть проверяли? Ты случайно не обратил внимание, сколько было времени?

Саша нахмурился и попытался воскресить в голове экран телефона и цифры на нем.

– Вроде было около десяти утра.

Егор почувствовал, как будто холод из леса вползает в сторожку, и она перестает быть прежним уютным убежище. Значит, ему не показалось.

– Саш, – сказал он тихо, как будто кто-то мог их подслушать, – а сколько мы с тобой в лесу вообще пробыли? Около часа ведь?

Саша медленно кивнул, все еще не понимая, что так взволновало Егора.

– Ну да, где-то так. Примерно двадцать пять минут туда, столько же обратно, ещё минут десять на этот рюкзак угробили.

Егор снова посмотрел на часы.

– А по времени, выходит, что мы с тобой вообще никуда не ходили.

В сторожке стало тихо.

Маятник продолжал покачиваться, а за окном сгущался туман.

Глава 1

Поза собаки мордой вниз – это, конечно, звучит унизительно. Но не так унизительно, когда твой муж после четырех лет, казалось бы, счастливого брака, уходит к своей молодой лаборантке.

Я вытолкнула воздух из легких и потянулась пятками к полу, чувствуя, натяжение в задней поверхности бедер. Физическая боль заглушала мой внутренний голос, который уже минут десять настойчиво пытался подсунуть мне мысли о Глебе.

Я плавно перетекла в планку и задержалась, разглядывая свой фиолетовый коврик. Это единственная роскошь, которую я позволила себе после развода. Качественный, с нескользящей поверхностью, купленный в состоянии острого желания начать жизнь заново.

Тридцать секунд в планке.

Руки дрожали чуть сильнее, чем обычно. Это потому что я вчера снова засиделась до двух ночи над актами Суздальского монастыря и забыла поужинать. Средневековые монахи в этом смысле были гораздо дисциплинированнее меня, у них был четкий распорядок: заутреня, трапеза, послушание. Никаких личных драм, которые нужно заедать в полночь колбасой прямо из упаковки стоя у холодильника.

А драма у меня была прямо как в классических любовных романах. Год назад ко мне пришел мой любимый муж Глеб и без обиняков сообщил, что уходит к Кристине. Девице двадцати трех лет с длинными пшеничными волосами и точеной фигурой. Я, помню, первым делом подумала: «Как банально».

Потом уже было все остальное.

Первое – шок. Второе – попытка поговорить по-взрослому, которая закончилась тем, что я молча собрала свои вещи и съехала к подруге. Жили мы с Глебом в квартире, которая досталась ему по наследству от бабушки, поэтому претендовать на нее я не могла, да и не собиралась. Ну а третье – раздел имущества. Это я запомнила навсегда. Глеб с дотошностью бухгалтера делил все поровну. Он сидел на полу посреди гостиной, окруженный коробками, и считал посуду. Десять тарелок: пять мне, пять ему. Две сковородки разделились легко, а вот с тремя кастрюлями возникла загвоздка. Он думал над этой непростой математической задачей так долго, что мне хотелось надеть эту кастрюлю ему на голову. В итоге, он тяжело вздохнул и положил две кастрюли в мою кучу. Просто аттракцион невиданной щедрости какой-то. Потом он перешел к чайным ложкам, и я благоразумно ушла ждать в спальне, потому что заметила недалеко от него упаковку зубочисток. А вдруг ему придет в голову их тоже делить поровну? Нет, такого моя нежная психика просто не выдержит.

В общем после всего этого я сняла себе скромную однокомнатную квартиру, купила фиолетовый коврик, записалась на онлайн-курс йоги и с головой ушла в работу. Архив, документы, мертвые языки и живые интриги давно умерших людей. Это было моим островком спокойствия в этом бурном океане событий.

Я встала в позу воина. Левая нога назад, правое колено над щиколоткой, руки в стороны, взгляд вперед. Инструктор на видео говорил, что это – поза человека, который знает, чего хочет. Я смотрела на обои в мелкий цветочек и пыталась понять, чего именно хочу.

Ну для начала, чтобы кто-то засыпал и просыпался рядом со мной. Желательно красивый, мужественный и, по возможности, обеспеченный. Чтобы с ним можно было обсудить находку в суздальском архиве в половине одиннадцатого вечера и получить в ответ не «ага, интересно», а полноценный разговор. Чтобы...

Мои мечты прервала громкая трель телефонного звонка. 7:42. Кому это я понадобилась в такую рань?

Я скосила глаза на смартфон, лежащий на тумбочке. На экране светилось: «Петр Семенович». Я вздохнула и сошла с коврика. Старик никогда не звонил без причины.

– Варвара Дмитриевна, – сказал он, едва я взяла трубку, – простите, что беспокою вас в такой ранний час.

– Доброе утро, Петр Семенович, – ответила я, подбирая с пола резиночку для волос. – Ничего страшного, я не сплю. У меня утренняя йога.

– Это хорошо, – одобрительно произнес он, и повисла небольшая пауза. Потом он продолжил: – Здоровье – это очень важно...

– Петр Семенович, – перебила я его рассуждения. Он мог легко отвлечься от нужной темы и уйти мыслями в глубокие дебри.

– Да? – встрепенулся он. – Вы звоните мне в восемь утра для того, чтобы поговорить о здоровье?

Еще одна пауза. Он замялся, как человек, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. Это было странно. Петр Семенович Волков, куратор краеведческого музея в Светлоборске, был одним из тех людей, которые могли часами пространственно рассуждать на абсолютно любые темы.

– Тут такое дело, – произнес он наконец. – Вчера мне лесники знакомые позвонили. Они делали утренний обход леса и нашли рюкзак.

Он снова замолчал.

– Рюкзак? – уточнила я, пытаясь понять, с каких это пор вместо бюро находок стало принято звонить мне.

– Советский, туристический, – уточнил Петр Семенович, будто это что-то объясняло. – Знаете, такие были почти у всех, кто любил походы, в семидесятых-восьмидесятых годах. «Ермак», или похожее что-то.

Я зажала телефон между ухом и плечом, пошла на кухню и включила чайник. Разговор становился все более непонятным, поэтому мне требовалась чашка горячего чая.

– Хорошо, а какое отношение этот рюкзак имеет ко мне? – решила я сразу перейти к делу, чтобы не выслушивать лекцию о видах рюкзаков советского времени.

– Лесники наткнулись на него совершенно случайно, – продолжил он, будто не слыша меня. – Там глухое место: туристы туда не ходят, да и местные не заглядывают. И этот рюкзак... – Петр Семенович снова запнулся. – Варвара Дмитриевна, он выглядит как новый.

Рука дрогнула от неожиданности, и я просыпала заварку на стол.

– То есть? – не поняла я.

– Такое чувство, что рюкзак выдернули из советских времен, – ажитированно продолжил Петр Семенович. – Ткань совершенно не истлела. Ни пятен, ни гнили, ни даже выцветания. Как будто его вчера сшили. Внутри лежат документы: полевые журналы, записи, личные вещи. И чернила не выцвели, бумага не пожелтела. А в боковом кармане, – он сделал драматическую паузу, – хлебные сухари. Не заплесневевшие.

Чайник закипел. Я машинально налила кипяток в кружку.

– Петр Семенович, – медленно сказала я, – честно говоря, я не очень понимаю...

Теперь запнулась я. Что он вообще имеет ввиду? Что это рюкзак из прошлого? Но такого не бывает, это нереально. Значит у кого-то просто хранился советский рюкзак в хорошем состоянии, и этот кто-то собрал его и пошел в поход. А потом забыл этот самый рюкзак в лесу. Вот и все.

– Варвара Дмитриевна, – продолжил Петр Семенович, не подозревая о моих мыслях, – если документы настоящие, то рюкзаку должно быть тридцать восемь лет. Это рюкзак экспедиции Селиванова. Может быть слышали о такой? В восемьдесят седьмом году геологическая экспедиция из пяти человек ушла в район Пустоши в июле и не вернулась. Их искали три месяца, и ничего не нашли. Ни лагеря, ни снаряжения, ни следов. Пятеро взрослых мужчин и женщин словно... растворилась. Дело закрыли. Официально – несчастный случай, предположительно обвал или утопление. Предположительно, потому что тел тоже не нашли. Непростая история была для города.