Инвалид моего сердца (СИ), стр. 58

— Он сам отвозил письма на почту, когда бывал в городе. И даже ходил с Мэри на свидание, когда все трое перебрались в Балтон.

— Вот это да! — выдохнула Флоренс. — Ответы были рядом, а мы, словно слепцы…

— Вилли знает, что Мэри больше нет? — обеспокоенно спросила леди Энн.

— Да. Иначе бы он не стал сдавать ее. Ему нужно было выговориться, чтобы мы поняли, насколько умна и бесстрашна была его возлюбленная. Мэри ничего не боялась. Кто из вас отважился бы вернуться в логово врага, чтобы забрать родовой перстень?

— В который раз думаю, если бы мы не оказались по разные стороны от фронта, я подружился бы с семьей Мальгеймеров, — с печалью в голосе произнес полковник.

— Они едва тебя не убили, а из меня сделали постельную игрушку, — упрекнула его Энн. — Разве есть за что их уважать?

— Я убил всех Мальгеймеров. Всех до одного, включая Мэри. Меня есть за что уважать? — глаза графа потемнели.

— Сделанного не вернуть, — со вздохом заметил начальник полиции. — Нам всем придется жить с тем, что мы убивали друг друга. Кстати, я принес перстень. Вильям признался, что с его помощью можно снять проклятие. Но вы, наверное, и без меня об этом знали, раз охотились за кольцом.

Он полез в карман и протянул графу на открытой ладони перстень с кроваво–красным рубином. Прежде чем взять его, полковник посмотрел на Флоренс. Это был первый раз за всю беседу, когда их взгляды встретились. До того Фло прятала глаза, а Рэймонд был сосредоточен на рассказе полицейского.

«Спасибо», — произнес он одними губами и взял перстень. Он зажал его в кулаке и… потерял сознание.

Эпилог

Пролетели холодные месяцы, отгремела грозами весна. Над усадьбой после дождя повисла радуга. Теплый ветер трепал ветви деревьев, срывал спелые ягоды вишни и разливал приятный аромат цветов.

На воротах проревел горн, и на аллею въехал отряд в красных парадных мундирах и в киверах со страусиными перьями. Сзади тащилась карета, скорее похожая на дом, чем на экипаж. Слуги торопливо выскакивали на крыльцо господского дома и выстраивались в ряд, чтобы поприветствовать матушку полковника. Они оправляли фартуки и приглаживали волосы, чтобы выглядеть идеально.

На самой верхней ступеньке застыли три фигуры: миссис Кэррот, леди Флоренс и графа Ферфакс. Все трое широко улыбались. Полковник держал руку на талии невесты. Фло раскраснелась от смеси удовольствия и смущения. Только вчера он сделал ей предложение руки и сердца, а сегодня им предстояло сообщить об этом старой графине и назначить день свадьбы. Питер еще с вечера отправил ей голубя с сообщением, состоящим из короткого слова «Свершилось!»

Фло подняла глаза на полковника, и ее сердце забилось чаще. Она все в нем любила: и этот прищуренный взгляд, и уголки губ, готовые взметнуться вверх в ответ на ее улыбку, и даже побледневшие шрамы у правого виска, совсем не портящие его мужественную красоту. Второй глаз уже полностью открылся и со стороны казался здоровым, правда, различал лишь цвета.

— Чему ты улыбаешься, Цветочек? Вспоминаешь прошедшую ночь?

Вместо слов Флоренс взяла его за руку и медленно провела пальцем по внутренней стороне ладони. Они часто использовали этот жест как молчаливое объяснение в любви.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Рэймонд, продолжая смотреть на приближающуюся на коне маман.

От гостевого дома бежала во всю прыть Роуз, толкая перед собой коляску с пятимесячным младенцем. Она опять опоздала на построение по случаю приезда генеральши. Но с ребенком всегда так: то испачкает пеленки, то срыгнет на чистый фартук.

Добежав, она встала в один ряд со слугами. Стрельнула глазками в Питера, который тут же пристроился рядом. Он по сравнению с невысокой и кругленькой Роуз выглядел каменной глыбой, но Флоренс не могла не заметить, с какой нежностью он смотрит на садовницу.

— Наш Питер пропал, — шепнул Рэймонд.

— Давно пора, — с улыбкой ответила Фло.

— Он уже ночует у нее. Ты знала? — на лице полковника появилась ухмылка.

Ахнула, услышав новость, кормилица. Глянула на старшего конюха недовольно. Тот заметил ее осуждающий взгляд и пожал плечами. Флоренс закатила глаза.

— Если так пойдет дальше, придется отдать им весь гостевой дом, — прошептав это, полковник помахал маме. Она в ответ протрубила в горн.

Когда генеральша подъехала к крыльцу, граф Ферфакс живо сбежал по лестнице и помог матушке покинуть седло. Проходя мимо слуг, присаживающихся в поклоне, она на мгновение замерла возле Роуз. Сестра опустила глаза, а Питер, набычившись, сделал шаг вперед, чтобы закрыть собой садовницу.

— Держи сноровистую кобылку в узде, — бросила ему генеральша и пошла дальше.

— Благословила, — заулыбалась кормилица.

— Кого благословила? — не поняла Флоренс.

— Твою сестру и Питера. Раз сказала гадость, значит, довольна.

Пока генеральша обнималась с Флоренс и миссис Кэррот, к крыльцу подъехала карета и извергла из себя леди Энн, четырехлетнего Луи и мистера Маркуса Гудвилла. Оставив старую графиню на попечение сына и кормилицы, Фло сбежала вниз по лестнице. Энн, заметив ее, кинулась навстречу.

— Сестричка! Как же я рада тебя увидеть! — взвизгнула она, и обе со смехом закружились. Чтобы не зашибли Луи, полковник подхватил мальчишку на руки.

— Что ты с ним сделала? — спросила Флоренс, бросая взгляд на здоровающегося с графом Маркуса. Изобретатель не только поправился — из «циркуля» превратился в статного мужчину, но и коротко постригся. Его вьющиеся локоны красиво обрамляли лицо, отчего грубоватые черты смягчились. На длинном носу вместо автомобильных очков сидели изящные круглые. Нелепый клетчатый костюм с отделкой из замши, который Маркус носил по праздникам, сменился элегантной серой тройкой, что вовсе делало из него красавчика.

Эту пару сблизило горе. Энн переживала расставание с мужем, которое для них далось непросто — сказывалась длительная привязанность в браке и общий ребенок, а Маркус горевал по погибшей Мэри. Он понимал, что наследница крепости Роштор его использовала и никакой любви с ее стороны не было, но у него–то чувства к ней были.

Сначала Маркус и Энн утешали друг друга, потом появились общие интересы — она пропадала в его мастерской и восхищенно смотрела изобретателю в рот, а он упивался вниманием. Патенты начали приносить деньги, и Маркус из разряда чудака–бессребреника превратился в экстравагантного мужчину, могущего баловать даму подарками.

Когда его работа у полковника завершилась, он перебрался к генеральше на заставу. Старая графиня звала его, чтобы использовать его гений в пограничном деле. Энн неделю помаялась в усадьбе и объявила, что соскучилась по сыну. Если до того она боялась показываться на глаза свекрови, ведь старая графиня считала ее предательницей, то теперь желание увидеть Маркуса пересилило страх.

Полгода полковник и Энн ждали развода. Поначалу даже выясняли отношения с упреками и слезами. Невозможно разорвать несколько лет брака, не высказав обиды и претензии. Узнав, что в кабинете мужа висел ее портрет, в который он, злясь, швырял стилеты, Энн разрыдалась.

— Но тогда у нас все было хорошо! — упрекала она.

— Разве? Ребенок неделями не видел мать. Круговерть из подруг, поездок в столицу, неуемная трата денег…

— У тебя денег столько, что хватит на несколько жизней. Просто ты меня никогда не любил. Вот я и бежала из дома, где меня не хотят. А все эти драгоценности и наряды, чтобы только успокоить боль в душе. А ты заливался вином…

К чести полковника, он никогда не упрекал ее за связь с Вилли, а Энн не устраивала сцен ревности к Флоренс. Да и зачем, если она сама толкнула красивую девушку в объятия мужа? А когда у Энн завязался роман с Маркусом, бывшие супруги и вовсе успокоились.

Как только они получили развод, Энн вышла замуж, поменяв фамилию на Гудвилл, и переехала в дом Маркуса на заставе. Ему там нравилось жить. Горы, свобода, интересная работа.

Оба были взрослыми людьми, но до свадьбы только держались за ручки. Генеральша сразу поставила условие, что распутства в гарнизоне не потерпит. «Или слушаетесь меня, или вон отсюда!» Но куда пойдет Энн, если ее малыш живет у бабушки? Она ощущала большую вину перед сыном. Корила себя за то, что, вопреки материнским чувствам, потеряла голову с Вилли.