Батя одного хулигана (СИ), стр. 15

Я, конечно, улыбнулась. Куда ж без этого.

- Нет. Просто не люблю, когда хорошие вещи ломаются.

- Я тоже не люблю, - сказал он сухо, - но не всегда их стоит чинить.

- Иногда стоит, - ответила я, глядя прямо ему в глаза. - Особенно если они всё ещё тикают.

На секунду Гаранин будто растерялся. Или мне показалось. Потом отступил на шаг и позвал сына:

- Рома. Иди сюда.

Я, конечно, ожидала, что он отреагирует холодно, но всё равно внутри что-то сжалось. Как будто он не ребёнка позвал, а подчинённого на ковёр. И Рома это почувствовал - замер, как зверёныш, которому снова готовятся надеть ошейник. Затем неохотно двинулся к нам с подозрением в смотрящих исподлобья глазах, как будто опасался, что сейчас его снова за что-нибудь отругают.

Он шёл так медленно и настороженно, будто подходил к чему-то опасному. И это «опасное» было не я, а отец. На секунду мне захотелось даже сказать: «Не бойся», - но я знала, что тогда он точно насторожится ещё сильнее. Такие дети не терпят жалости.

- Что? - буркнул он враждебно.

Я шагнула ближе и присела, чтобы быть на его уровне.

- Нашлись твои часы, - сообщила ему мягко. - Видимо, решили, что их бросили, и немного обиделись. Но я проверила - живы, работают. Почти как новые.

Он настороженно замер.

- Вы… их нашли?

- Саша нашла, - улыбнулась я. - Твоя одноклассница. Под партой.

Рома посмотрел сначала на часы, потом на отца, будто не верил, что это не ловушка. И я, стараясь не смотреть на реакцию старшего Гаранина, не ожидающего, что я сделаю его косвенным соучастником починки, тут же добавила многозначительно:

- Мы с Евгением Александровичем подумали, что не дело, когда хорошие часы простаивают. Директор, между прочим, лично поддержал идею вернуть их в строй. А теперь мы возвращаем их тебе.

Я всё же бросила быстрый взгляд на директора и, клянусь, впервые видела, как у него чуть дрогнули уголки губ. Не улыбка, нет. Так, микроскопическое движение, как если бы он сам удивился, что способен на упомянутую мною мягкость.

Рома моргнул и взял часы так осторожно, будто боялся, что те снова исчезнут. Затем пробормотал растерянно:

- Спасибо...

И сбежал. Просто сбежал. Но уже с совершенно другим выражением лица - неловко-обрадованным и по-настоящему детским, а не взросло-угрюмым, как обычно.

А за ним последовала моя непоседа Саш, как маленький хвостик. И главное - он не отмахивался от неё, как в прошлый раз.

Я тихо выдохнула и распрямилась. Ну вот, миссия выполнена. Почти без потерь.

Но стоило мне повернуться, как почувствовала на себе пронизывающе-пристальный взгляд директора, который всё ещё стоял рядом и смотрел на меня. Тот же взгляд, но теперь в нём что-то поменялось - там было меньше холода и больше... интереса, что ли. И скептического недоверия. И того, и другого в равной пропорции, наверное.

- Вы слишком часто спасаете тех, кто об этом не просил, Ангелина Андреевна, - медленно проговорил он тяжелым низким голосом.

Было такое чувство, что своей фразой он проверяет меня на прочность. Типа «давай, посмотрим, где у тебя предел». И я невольно усмехнулась.

Я, конечно, могла бы ответить в духе: «А вы слишком часто забиваете на тех, кто хотел бы, чтобы его спасли». Но решила не нарываться. Утро всё-таки, не вечер.

- Зато у меня хорошо получается, - просто сказала я.

Он хмыкнул, разглядывая меня, словно настоящий хищник, которому вдруг стало интересно, что за мышь осмелилась ответить. И этот его взгляд… прямой, цепкий, так и транслировал прямой посыл: мол, мы ещё с вами поговорим об этом.

Я вздохнула про себя:ну прекрасно, теперь он точно решил, что я неуправляемая .

Так больше ничего и не сказав, Гаранин развернулся и ушёл, оставив после себя запах крепкого черного кофе и ощущение, будто меня только что вызвали на дуэль по методам воспитания маленького хулигана из детдома.

Что ж, поживем-увидим. Но если когда-нибудь между этими двумя и пробежит хотя бы искра понимания, то это будет не из-за отцовского «ты должен», а из-за маленьких, починенных часов, которые он только что вернул сыну.

А еще из-за одной неугомонной учительницы, которая опять «слишком много на себя взяла».

Глава 13. Как мужчина

Пустая учительская к вечеру становилась почти мистическим местом.

Лампа на потолке мигала, будто старая звезда на издыхании, за окнами небо выцвело до серого шелка, а на подоконниках оседала пыль дня. В углу гудел старенький обогреватель, и этот гул почему-то усиливал ощущение одиночества.

Я сидела за своим столом, где громоздились стопки тетрадей, ведомости, и одиноко стояла моя кружка с остывшим чаем. И всё это хозяйство, как назло, в какой-то момент решило жить своей жизнью: ведомости соскользнули со стола и рассыпались веером на пол. Пришлось опуститься на корточки и лезть под стол.

Пока я собирала их, мысли упорно возвращались к разговору с завучем днём. И мне вдруг подумалось, что профессионализм - штука коварная. Особенно если его определяет Шипицына.

Марианна Григорьевна подошла ко мне днем, как всегда, с мягкой улыбкой, за которой пряталась ядовитая сталь.

- Ангелина Андреевна, - начала она вежливо, - вы, конечно, человек эмоциональный, но в педагогике излишняя вовлечённость вредна и даже опасна.

- Простите? - я тогда даже растерялась.

- Я всё понимаю, - продолжала она, делая вид, что волнуется за мой имидж, - вы человек сердечный. Но школа - не место для личных инициатив. Тем более… таких демонстративных.

Демонстративных!

Я стояла перед ней с ощущением, что мне только что дали пощёчину белыми перчатками. И только потом до меня дошло, что она говорит об утреннем инциденте с часами Ромы Гаранина.

- Я просто вынуждена вам напомнить, - укоризненно продолжала Шипицына, - что вмешиваться в проблемы детей с родителями недопустимо с точки зрения профессиональной этики. Особенно когда речь идёт о личных отношениях руководства и его семьи. Мы ведь понимаем, о чём я?

Я понимала. Очень даже.

Раз она видела нашу сцену с часами, то её «профессиональная озабоченность» попахивала ревнивой борьбой за внимание директора. Да и позже моя любимая неунывающая химичка Алла подтвердила эти подозрения за обедом, тихо посмеиваясь в кулак:

- Да у неё это больная тема!.. Не удивляйся, если Шипицына на тебя шипит в полном соответствии со своей говорящей фамилией да и с натурой своей... змеиной. Марианна Григорьевна и сама пыталась приручить Ромку, чтобы подобраться к отцу. Только мальчик её терпеть не может, и всё. Так что теперь ты у неё заноза в горле. Раздражитель в чистом виде.

Вот теперь пазл и сложился.

У неё не получилось, зато у меня - пусть случайно, но получилось хоть что-то. Мальчик впервые за долгое время посмотрел на отца с неуверенной благодарностью, без замкнутого вызова в глазах. И, судя по всему, именно это Марианна Григорьевна мне и не могла никак простить.

Великолепно, что еще тут скажешь. То есть я теперь в школьной иерархии - угроза не только директорскому авторитету, но и завучевой самооценке.

Я сгребла последнюю стопку листов, вздохнула и потянулась за ведомостью, которая уползла под стол. Потянулась... и зацепилась рукавом за нижнюю кромку.

- Отлично, - пробормотала я сквозь зубы, - теперь ещё и мебель против меня.

Пока я пыталась высвободиться, в коридоре послышались шаги: одни - широкие, тяжёлые, уверенные; другие - семенящие, с бодрым поцокиванием каблуков. И по голосам уже было ясно: это директор Гаранин и завуч Шипицына. Дверь скрипнула, и они вошли в учительскую. Судя по звукам, меня не заметили - лампа освещала только часть комнаты, а я сидела в тени за столом.

Ну зашибись, блин. Ещё и вовремя - я как раз застряла под столом, как археолог, который внезапно понял, что пещера решила его не выпускать.

Дёрнувшись, я уронила папку и замерла. Если сейчас вылезу, сделаю хуже - буду выглядеть, словно специально подслушивала.