Командир Бомбардировщика (СИ), стр. 46

За серой стеной ещё работает мотор или крутится винт. Звук ходит из стороны в сторону, меняется и никак не превращается в ясный факт.

Зимин прижимает чашку к уху.

— В эфире ничего.

— Восемь? — спрашиваю я.

Литвинов называет не число, а фамилии:

— Иванов. Литвинов. Зимин. Трофимов. Гордеев. Бондаренко. Журавлёв. Костенко. Все здесь.

За пылью может гореть машина. Могут лежать люди. Может ещё вращаться винт, которого мы не видим. Само касание осталось за проверочным бортом, и назвать посадку завершённой пока нечем.

Бондаренко держит ладонь поднятой.

И мы ждём его следующего слова.

Глава 21

Пыль ударяет в нас сухой волной.

Тимка щурится, но огнетушитель не выпускает. Федя удерживает свёрнутый рукав. Бондаренко стоит перед ними с поднятой ладонью. За серой стеной уже ничего не видно — ни хвоста, ни крыла, ни человека.

— Огонь? — спрашивает Гордеев.

— Не вижу, — отвечает Бондаренко.

— Значит, огня не видел никто.

Зимин прижимает наушник.

— В эфире пусто. За пылью звук: то ли мотор, то ли винт на выбеге.

— Только звук, — говорит Гордеев.

— Только звук.

Трофимов берёт с земли деревянную рейку и кладёт поперёк короткого прохода между нашим ДБ-3Ф и полосой.

— Сюда не ходить. Там горячая машина и след под крылом. Обход — снаружи капонира, когда земля будет видна.

Я смотрю на длинный путь. Пыль уже съедает его с дальнего конца.

— Пока не виден — никто не идёт, — говорю я.

Литвинов раскрывает тетрадь.

— Что писать?

— Чужой борт ушёл за проверочную машину. Слышали два удара и скрежет. Машина скрыта пылью. Касания, огня и людей не наблюдали.

Он пишет быстро, не поднимая головы.

— Состав?

— Восемь на месте, — отвечает сам и перечисляет: — Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко.

Ветер тянет завесу вдоль поля. На ближней стороне из неё проступает бочка, которую мы откатили от крыла. Под круглым боком видна короткая свежая отметина: светлый край, тёмная середина.

— Отметина, — говорит Литвинов.

Трофимов вытягивает рейку, но до следа не достаёт.

— Свежая? — спрашивает Гордеев.

— Край ещё не запылён, — отвечает Трофимов. — От чего — не видел.

Зимин поднимает свободную ладонь.

— За завесой опять изменился звук.

— В разные строки, — говорю я Литвинову. — Звук у Зимина. Отметина на земле. Связи между ними никто не видел.

Литвинов оставляет между строками пустое место.

Пыль снова ползёт к бочке. Через минуту она закроет и отметину, и начало обхода.

— Бондаренко, короткой водой можно прибить пыль на открытой земле? Не за завесой — здесь, перед нами.

Он смотрит на рукав, потом на своих людей.

— Несколько секунд. Запас не трогаем. Тимка, вентиль. Федя, конец держишь здесь. Дальше моего сапога не вести.

— Есть.

Тимка открывает вентиль. Рукав вздрагивает, тяжелеет. Федя направляет короткую струю в суглинок у самого края видимого места.

Вода прибивает пыль и открывает тёмную полосу шириной в шаг. На ней проступают наши следы, борозда от бочки и россыпь мелких камней. Дороги к аварийному самолёту среди них нет.

— Хватит, — говорит Бондаренко.

Тимка закрывает вентиль.

Новый порыв протягивает серую взвесь поверх мокрой земли. Тёмная полоса держится ещё несколько секунд, затем исчезает.

— Обход не открылся, — докладывает Литвинов.

— Второй раз воду не расходовать, — говорит Бондаренко.

Никто не спорит.

Порыв меняет направление и бьёт от стоянок. У проверочного борта хлопает нижняя складка капотного чехла. Один край выскакивает из-под ремня и раздувается серым пузырём прямо над коротким проходом.

— Полотно! — кричит Трофимов.

Федя первым понимает, что именно от него требуется. Он бросает рукав у сапог Бондаренко, делает два шага по открытой земле и прижимает вырванный край плечом.

— Держу!

— Тимка, трос! — командует Трофимов. — По нашей стороне. За рейку не заходить.

Тимка кладёт огнетушитель, хватает короткий трос у ящиков и подаёт его кольцом. Трофимов остаётся возле крепления, Федя держит полотно. Ни один не лезет под крыло и не выходит к пыльной стене.

Ветер дёргает чехол ещё раз. Федя принимает удар плечом. Тимка удерживает середину троса, пока Трофимов выбирает слабину и затягивает крепёж.

— Держит, — говорит техник.

Федя отходит. На ладонях у него красные полосы.

Свободный конец троса, который Тимка складывает назад, качается и касается тёмного обреза у рейки.

— Не тянуть, — сразу говорит Трофимов.

Тимка замирает.

Край на суглинке был виден до того, как подали трос. Литвинов записывает только это: нынешнее касание его не оставило. Со следом у бочки край не соединяет. Линию через пыль не придумывает.

— Всё? — спрашивает Гордеев.

— Всё, что видели, — отвечаю я.

Из-за завесы больше не доносится скрежета. Звук, который слышал Зимин, тоже уходит. Остаются ветер, хлопки закреплённого полотна и наше дыхание.

Пыль держится низко, до колена. В одном месте её нижняя кромка на миг выгибается дугой, будто обтекает препятствие. Я успеваю увидеть только другое движение серого слоя.

— Там что-то есть, — шепчет Литвинов.

— Там иначе пошла пыль, — поправляю я. — Больше мы не видели.

Бондаренко не опускает ладони.

Следующий порыв приходит сбоку и разрывает завесу узким просветом.

За ним стоит хвост.

Тёмное оперение чужой машины задрано выше, чем должно быть на стоянке, и вывернуто набок. Под хвостом, у самой земли, светлеет человеческая рубаха.

Пятно движется.

— Человек! — кричит Литвинов.

Просвет закрывается, но увиденное уже не исчезает.

Бондаренко опускает ладонь.

— Огня не вижу. Дыма не вижу. Тимка, Федя — с огнетушителями по внешнему обходу. За крыло не заходить, пока я не осмотрю землю.

Трофимов убирает рейку из короткого прохода, но сам остаётся возле проверочного борта.

— Эту машину я не брошу. К аварийной подходить с хвоста, не под плоскость.

Гордеев поворачивается ко мне.

— Иванов, бери своих. Кто на ногах — за ним.

Я делаю первый шаг правой ногой, не сгибая её.

Колено принимает вес и держит.

Глава 22

Двадцать шагов по открытой земле даются мне дольше, чем весь длинный обход.

Правую ногу я выношу почти прямой, вес держу слева, и каждый раз, когда пятка садится в суглинок, под чашечкой проходит горячая полоса. Бондаренко обгоняет меня на середине и не оглядывается — ему и не надо. Его расчёт идёт своей стороной, огнетушитель у переднего в опущенной руке, рукав волочится следом развёрнутым, а не свёрнутым.

Пыль уже не заслон. Она просто пыль, сквозь которую видно на десять шагов.

Чужая машина лежит на брюхе поперёк колеи.

Не разбитая. Именно лежащая: винты загнуты назад лопухами, левая нога подломлена и ушла под крыло, хвост задран выше, чем положено стоять на земле. От нижней обшивки тянет горячим железом и бензином. Не горит. Пока не горит.

— Не под крыло! — кричит Бондаренко своим. — Обходи с хвоста. Ты — на слив, смотри под мотор.

Человек в светлой рубахе сидит на земле у передней кромки, спиной к нам, и обеими руками держит что-то у себя на коленях. Плечи ходят. Он не оборачивается на голоса.

Тимка обгоняет меня.

— Стой, — говорю я.

— Там же…

— Стой. Бондаренко первый.

Парень тормозит так резко, что сапоги едут по земле. Я вижу его лицо: обиду и страх сразу. Он не понимает, зачем стоять в двадцати шагах от человека, к которому можно добежать за пять секунд.

Я понимаю. Под этой машиной может стоять лужа бензина, которую не видно на буром грунте.

Бондаренко доходит до крыла, приседает, смотрит под мотор снизу, ведёт ладонью над землёй, не касаясь её.