Командир Бомбардировщика (СИ), стр. 42

Я толкаю ручку от себя.

Не взлетаем.

Решение входит в плечо раньше, чем я успеваю назвать его. Ладонь сжимает сектор газа и тянет назад. Мотор отвечает не сразу. Он ещё тянет нас, ещё молотит в приборную доску двумя ударами, ждёт, а потом отдаёт третий так, что ремень режет ключицу.

Машину тащит вправо.

Педаль уже в упоре. Я давлю сильнее, хотя хода у неё больше нет, переношу на ногу весь корпус и чувствую, как в правом колене рвётся горячая нитка. Боль ничего не объясняет. Она только отнимает у меня ещё одно движение.

Правый край полосы идёт навстречу. Там низкий край поля, за ним площадка. На ней две фигуры: Литвинов ближе, Гордеев дальше, у капонира. Между ними и мной уже не остаётся расстояния, которое можно потратить на надежду.

Слева полотнище вытянуто ветром. За ним суглинок темнее полосы, без воронок на первых десятках шагов. Свободная земля ещё есть.

Я отпускаю упрямое усилие на ручке. Она дрожит и пытается снова прийти мне в грудь. Не держу её намертво — даю пройти полпальца, возвращаю, жду ответа. Машина отвечает поздно, но отвечает.

— Держаться! — кричу я.

Собственного голоса не слышу. В зеркале вижу, как Бондаренко прижимает короб с лентой коленями и одной рукой хватает Трофимова за ремень. Зимин согнулся над рацией. Его губы двигаются, но эфир и мотор смешались у меня в зубах.

Я толкаю педаль ещё раз всем телом.

Нос перестаёт уходить вправо.

Этого мало. Чтобы вернуться на ось, надо время, а впереди его нет. Я не возвращаюсь. Выбираю слева тот клочок, который ещё вижу, и отпускаю машину туда.

Первое колесо сходит с укатанной полосы мягко, почти незаметно. Второе ударяет в край колеи. Кабина подбрасывает меня к ремням. Короб у Бондаренко подскакивает между коленями, но он садится на него всем весом. Трофимов исчезает из зеркала и снова появляется, упёршись обеими руками в борта.

Под колёсами уже не ровный дробный стук. Суглинок рвётся тяжёлыми комьями. Они бьют понизу, по обшивке, по хвосту. Машина теряет ход, но нос всё ещё ползёт вправо, к площадке.

Я работаю коротко. Нажим. Отпустить. Подождать. Снова нажим. Не выправить красиво. Не поставить машину ровно. Только удержать её между людьми справа и тёмной ямой, которая открылась слева у самого крыла.

Мотор отдаёт два удара.

Пустота.

Третий приходит вместе с толчком снизу.

Левое колесо проваливается по ступицу, или мне так кажется. Машина кланяется крылом. Земля проходит у стекла тёмной стеной. Я держу ручку против наклона, тут же убираю лишнее, потому что рули на такой скорости уже не обещают ничего. Под левым крылом идёт долгий скребущий звук. Не удар — металл тянут по камню, и он никак не кончается.

Я перекрываю бензиновый кран.

Выключаю магнето.

Винт ещё рубит воздух, хотя мотор уже не тянет. Каждый оборот даётся ему отдельно. Два. Пустота. Третий. Потом порядок распадается. Лопасти показываются в сером круге по одной.

Нас разворачивает поперёк собственного следа.

Я вижу Литвинова. Он не бежит к нам. Стоит, вжав одну руку под гимнастёрку, и другой закрывает лицо от летящего суглинка. За ним Гордеев сделал шаг от капонира и остановился. Теперь он видит не мой хвост и не намерение. Видит весь выбор целиком.

Правое колесо проходит ещё два оборота. Левое не идёт. Хвост уносит, кресло давит меня боком, ремень срезает дыхание.

Потом всё останавливается.

Не сразу. Сначала прекращает двигаться земля. Потом перестаёт дрожать ручка. Последним замирает винт: одна лопасть смотрит вверх и долго качается на ширину ладони.

В тишине кто-то сзади втягивает воздух сквозь зубы.

Я слышу каплю.

Она падает где-то под капотом, ударяется о горячий металл и шипит. В кабину идёт бензин, сырая гарь и масло. Так пахнет не пожар. Так пахнет место за секунду до того, как ошибёшься и назовёшь его безопасным.

Бондаренко дёргает замок люка.

— Не открывать! — говорю я.

Он уже поднялся на полкорпуса. Застывает, придерживая короб одной рукой.

— Сели? — спрашивает Зимин.

— Стоим. В эфир. Скажи, где мы.

Он не переспрашивает. Подтягивает рацию к колену, поворачивает голову, чтобы увидеть через борт площадку и перекошенный след. Тангента щёлкает дважды. Его голос становится плоским, чужим:

— Земля, проверочный борт ушёл влево с полосы. Стоим у кромки, носом на поле. Возможен пожар. К машине не подходить.

Последнюю фразу он добавляет сам. Я смотрю на него в зеркале. Он не ищет моего согласия.

— Ещё раз, — отвечает рация металлическим шорохом.

Зимин повторяет. На этот раз называет ориентир по капониру. Я не поправляю. Он видит землю лучше меня.

Трофимов сидит сзади, прижав правую руку к груди. Перчатка на ней разошлась у большого пальца. Сам палец двигается. Он проверяет его медленно, один сустав за другим.

— Цел? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Руку потом.

Смотрит не на меня — на капот.

Бондаренко всё ещё держит люк закрытым. Короб стоит между его сапогами. Крышка помята, но замки на месте.

— Дым справа? — спрашиваю.

Он опускается, смотрит в щель остекления.

— Сизый. Не густеет.

— Слева?

Трофимов вытягивает шею.

— Пара нет. Под крылом земля мокрая.

Не масло ли, он не говорит. И я не спрашиваю.

Мы ждём.

Пять секунд всегда были короткими. Сейчас каждая успевает пройти от капота до топливного бака, заглянуть под пол и вернуться. Я считаю до десяти. На восьми в правой ноге начинается дрожь. На десяти дым у капота становится тоньше.

— Бондаренко, выход. По одному. На ветровую сторону. Короб оставить.

— Я знаю, как людей выводить, — отвечает он.

Говорит тихо. Тише, чем говорил бы, если бы простил.

Он открывает люк на ладонь, ждёт. Воздух втягивает внутрь запах сырого грунта. Значит, с этой стороны ветер идёт к машине, а не от неё. Бондаренко снова закрывает люк.

— Не сюда.

Перебирается к другому выходу. Сначала высовывает руку, потом голову. Смотрит под ноги. Выбирается сам и остаётся снаружи, одной рукой держась за борт.

— Зимин. Рацию не бросать. Ко мне.

Зимин отдаёт в эфир короткое: «Вышли», прижимает рацию к животу и спускается. Бондаренко принимает не его самого — ремень рации, чтобы тот не зацепился. Ставит Зимина на землю и разворачивает плечом от капота.

— Десять шагов. Не ближе.

Трофимов идёт следующим. Повреждённую перчатку он уже снял и зажал зубами. У люка задерживается, потому что машина стоит с креном, и нижняя ступень ушла далеко. Бондаренко тянет к нему обе руки.

Трофимов качает головой.

— Ремень возьми, — говорит Бондаренко. — Не тебя.

Трофимов отдаёт ремень. Спускается сам. На земле сразу поворачивается к капоту.

Бондаренко встаёт перед ним.

— Туда потом.

— Там сейчас.

— Сейчас ты отводишь людей.

Они смотрят друг на друга через борт. Трофимов первым отступает. Не потому, что Бондаренко старше. Потому что тот сейчас прав.

Я остаюсь один.

Ремень не расстёгивается с первого раза. Пальцы мокрые, хотя в кабине холодно. Я дёргаю пряжку, металл срывается и ударяет меня под рёбра. Когда поднимаюсь, правая нога не распрямляется.

Снаружи Бондаренко говорит:

— Не спешите.

Не «товарищ старший лейтенант». Не «командир». Просто предупреждение человеку, который уже однажды распорядился чужой спешкой.

Я переношу себя к люку руками. Машина наклонена влево; земля с этой стороны ближе, но между нижней ступенью и суглинком лежит кусок бетона. Если поставить на него правую ногу, колено сложится.

Бондаренко видит камень. Отбрасывает его сапогом и снова отходит.

Помогать не предлагает.

Я благодарен ему именно за это.

Левая нога на ступени. Ладони на кромке. Правую тащу следом. В колене ничего не болит — там одно белое место, в котором тело перестало различать боль и вес.

Я спрыгиваю последние полшага.

Земля ударяет снизу. На миг перед глазами становится темнее, чем над полем. Борт уходит от ладони, я ловлю его снова и стою.