Цвет любви - рыжий! (СИ), стр. 9
В ответ – тишина. Да похоже, и вправду никого нет. Как же так – в такой деревне и такой пустой дом? А цветы кто поливает, коли пустой? Может, хозяева отошли и скоро вернутся? А пыль-паутина тогда откуда?
Ну вернутся – так вернутся. Пусть тогда и выгоняют. Нет больше сил. Алиса бросила свой узелок на запыленный пол.
– Здесь, – прошептала она осипшим голосом. – Останусь здесь.
И только это произнесла, как что-то словно шевельнулось. Будто сдвинулось прозрачное покрывало – и не видно его, но свет несколько иначе проходит через воздух, тени падают по-иному.
Глядит Алиса – а нет на полу больше пыли, и паутины в углах нет. И печка уже горит, трещат в ней дрова.
– Что за чудеса, – пробормотала она и села прям как есть на пол от удивления.
Там и уснула. А утром ждала ее каша в чугунке да ломоть хлеба. И большой кувшин кваса.
– Ох, столько-то мне не осилить… – вымолвила Алиса, – но спасибо тебе, кто б ты ни был, век благодарна буду!
Никто ей не ответил. Поела, осмотрелась. Нашла баньку – а та уже истоплена… Отмылась, думала рванину свою постирать - а той уже и не узнать. Стала ее одежа вся новая, какой была при первой примерке.
Немножко поопасалась, но вышла-таки на прогон, людей посмотреть, спросить хоть кого – что тут творится-то такое, кому ей кланяться, кого благодарить. Глянь - мужичок на подводе едет. Она к нему.
– А-а, – говорит мужичок, – новая душа у нас! Здорова будь, милая.
– И тебе не хворать, добрый человек… – начала было Алиса, но возница ее прервал:
– Знать, принял тебя дом-то Панкратов… А говорили-то… Йех! Пшла, залетная! – и лошадь тронулась, увлекая за собой подводу.
Алиса немного растерялась, оглянулась на дом, на улицу, на мужичка… А от телеги и след простыл.
И пошла она тогда по соседям, знакомиться… К одному дому подходит – не пускает ее калитка, к другому – та же история.
«Да что же у вас тут такое!» – не находит слов Алиса.
Даже в тот дом, где ее женщина накормила, не может войти. И не видать никого кругом, жителей-то. Словно и нет их.
Так и осталась она тут жить: вроде бы среди людей, но и совсем одна. Чужая. Никто от нее не отворачивался, никто не обижал – ведь никого она и не видела.
А беду-то в деревне, похоже, ждали не напрасно.
Однажды заспалась Алиса до полудня. Вышла на двор и ахнула. Солнце немилосердно палило словно бы уже не первую неделю. Земля лежала иссушенной, растрескавшейся. Трава пожухла, деревья потеряли листья.
Спустилась к речке – а та обмелела до жалкого ручейка, обнажив каменистое дно.
14
Утро выдалось ясным и по-настоящему летним. Солнце пригревало, но еще не жглось нещадно.
– Пойдем-ка, Лисонька, нарвем зелени да овощей наберем к завтраку, – позвала Любава. – Салат сделаем, заправим сметанкой.
Алиса с готовностью кивнула. Ей нравилось бывать в бабушкином саду-огороде. Этот живой и волшебный уголок земли – одновременно хаотичный и упорядоченный, буйный и спокойный – с первого взгляда очаровал ее.
Они вышли на утреннее солнышко. Роса на траве переливалась миллионами бриллиантовых искр.
Любава протянула руку к грядке с зеленью. Алиса попыталась вспомнить, что где: укроп, базилик, салатный лист, зеленый лук… Петрушка? Или это кинза? А сколько чего брать? И как правильно рвать? Или надо резать ножницами?
А бабушка просто повела ладонью:
– Ну-ка, мои хорошие, поделитесь, – ласково предложила она.
И грядки ожили. Стебли укропа дружно качнулись в ее сторону. Несколько пушистых веточек сами отделились от основного стебля и аккуратно упали в подставленную Любой корзинку. Крупные, светло-зеленые листья салата свернулись в упругие кочанчики и подкатились к ее ногам, как послушные щенки. А вот и молодой лук вылез из земли, отряхнул корешки и прыгнул в общую компанию...
Алиса смотрела, завороженная этим слаженным действом, явно привычным для всех участников. И вдруг краем глаза заметила движение среди мальвы. Что-то маленькое, мохнатое и рыжее, с большими ушами и пушистым хвостом, на мгновение высунулось, посмотрело на Алису блестящими бусинками-глазками и скрылось из виду.
Тут же мимо яблони беззвучно пронесся крошечный человечек с прозрачными крылышками – и затаился в зарослях вьющихся ярко-синих цветов. Похоже, рыжий меховик его вспугнул.
А по стволу сверху-вниз с тихим шелестом скользнул опавший лист… Да нет же! Если присмотреться, вовсе это и не лист, а словно вырезанный из листа то ли жук, то ли кузнечик, то ли палочник, то ли богомол… Вот он зацепился за ветку и замер – от листа не отличить.
А у забора, рядом с тыквами, копошилось нечто круглое и плоское, в локоть шириной, в ладонь высотой. С глазами на гибких вертикальных палочках. Оно довольно громко бормотало себе под нос, собирая лапками семена календулы. Бурчало, бурчало… Но слов не разобрать. Вот бы знать его язык!
– Бабушка... – тихо, чтобы не спугнуть, прошептала Алиса. – А это... кто такие? В мальве, и на яблоне, и вон там, ноготки таскает…
Любава широко улыбнулась.
– А, эти-то? Наши помощники да зрители. В листве прячутся – шушунчики. Любопытные очень, все новости собирают. Их от листьев не отличить, пока не шевельнутся. И шуршат точно так же.
Алиса кивнула. С этим понятно. Бабушка перечисляла дальше:
– Рыжий если, мохнатый, – это лесовичок, из малых. Он у нас за порядком у старых пней следит, чтобы грибы не ссорились. Там вон, видишь, за орешником – грибницы. Лесовики за много лет вырастают в больших, характер у них портится, уходят в чащу и там безобразничают. Но пока они маленькие – очень милые. Пока хвост не отбросят. Но этому еще долго. Так что за грибы можно не беспокоиться.
Алиса хмыкнула. Ненадежный какой-то получается надзиратель за грибами. Но бабушке виднее. А та продолжала:
– У забора бурчит который – это шуган-полевик. Ты прислушайся, он все «шуга-шуга», да «шуга-шуга» бормочет – на разный манер. Очень они общительные. Этот к нам с поля пришел в гости. Пожаловаться, что у него там с сороками вражда из-за семечек. Они его погнали. Подсолнухов – цельное поле, так нет же, надо им поскандалить, сорокам этим. Так-то они ничего, славные, безвредные, просто шумные. Только вороватые, блестяшки таскают. Иногда помогают, если попросить вежливо. А чаще просто смотрят. Все им интересно.
Алиса немного растерялась от этого потока информации. Кто ворует? Шуган или сороки? А просить кого, сорок? Лесовика? А как Любава поняла, о чем ей шуган рассказал, если тот «шуга-шуга», и больше ничего? А еще…
Но прежде, чем слова сорвались с языка, взгляд ее упал на солнечный луч, в котором кружились, вспыхивая радугой, почти невидимые искорки.
– А эти... – Алиса показала пальцем. – Это те, что ночью светятся? Золотые?
– Ага, родная моя, это они. Злотницы, – кивнула Люба, с нежностью глядя на парящую в воздухе мелюзгу. – Совсем малышки, с маковое зернышко. Они бестелесные. Духи радости и роста. Питаются солнечным светом да счастьем – если кто в саду от души посмеется, они тут как тут, кружат, кружат... Мне-то радости не жалко. Она ж как солнечный свет – всем доступна, сколько ни возьмешь, ущерба не будет. Только порадуешь. А так-то они цветы опыляют. Бесплотные, но плотные, если захотят. Подбадривают ростки, песни поют такие, что от них все пышет да соком наливается. Ночью сияют золотом, потому что тратят свой запас сил, чтобы растениям лучше спалось – и снами их питаются. Без них сад был бы куда как тише и скучнее.
Алиса слушала, раскрыв рот. Ей хотелось запомнить каждое слово.
– Но я их не слышу. Почему?
– А это просто уши твои еще не настроились на их голоса. Потом услышишь, поймешь, о чем я.
На все-то у бабушки есть ответ. А на что ответа нет - надо подождать, и ответ сам придет? Удобно. Но, может, так оно и есть? В любом случае, ничего не остается, только ждать и прислушиваться. А вот…
15
После завтрака, прошедшего в немного натянутой атмосфере, Алисе захотелось побыть одной, чтобы обдумать увиденное и услышанное. Да и солнце звало ее на улицу. Как усидеть дома таким роскошным летом, да еще и в таком прекрасном, ужасно интересном месте?!