Цвет любви - рыжий! (СИ), стр. 17
В сердцах она ударила обеими руками по матрасу. Горечь обиды была настолько велика, что горячие слезы сами хлынули из глаз. Хотелось, как в детстве, повалиться на спину на пол, колотить пятками и орать! Но Алиса, прорыдавшись, взяла себя в руки. Злость стала холодной. И такой же будет ее месть!
26
Утро начиналось как обычно – с запаха свежеиспеченного хлеба, травяного чая и неспешных разговоров с Любой за кухонным столом. Бабушка спросила, хорошо ли внучке спалось, и Алиса, отведя взгляд, соврала, что нормально. Говорить о кошмаре не хотелось.
Они как раз допивали чай, когда Любава, глянув в окошко, оживилась.
– Надо же, – произнесла она с удивлением. – Кто к нам пожаловал…
Она отставила чашку и направилась к двери. Алиса, не раздумывая, пошла за ней.
– А ты куда? – строго спросила Любава, обернувшись на пороге. – Там – чужие!
Она определенно собиралась оставить Алису дома. Как ребенка, не умеющего себя вести? Наверное, да, в наказание за непослушание. Надо ж было клюнуть на бабку-манок… И в реке чуть не утопла, и в ловушке едва не сгинула, и медведь мог задрать, и саркас чудом испугался – а если б душу высосал?
Алиса потупилась, чувствуя себя провинившейся школьницей, но не отступила. Любава вздохнула и взгляд ее смягчился.
– Ну, что ж, пойдем, поглядишь на них, – разрешила она. В ее голос вернулось привычное тепло.
Они вышли на улицу. Алиса с независимым видом оглядела собравшихся, ища среди них высокую фигуру Владислава. Но его не было. Вместо него на прогоне стояли два незнакомых мужчины.
Один – высокий и сухопарый, с глазами, выцветшими до цвета спитого чая, и с седыми, коротко подстриженными волосами. Его обветренное лицо загорело почти дочерна. Другой – помоложе, коренастый, с темными глазами, беспокойно бегавшими по сторонам. Оба были в простой одежде из плотной ткани и с дорожными котомками за спиной.
Из деревенских к ним вышли Трофим и Аграфена. Она стояла чуть поодаль с невозмутимым видом, а он внимательно слушал пришельцев. Алиса уловила лишь обрывок их разговора.
– …не поймешь, что оно, – говорил старший из гостей, его голос звучал устало. – То тишина стоит гробовая, будто все вымерло. То, наоборот, такое начинается… пошевеление какое-то... Будто сама земля дышит. Вздымается так немного, едва заметно вспучивается – и опадает. А уж сны…
– Сны плохие, – подхватил младший. – И скотина в беспокойстве. А еще трава черными пятнами пошла, да деревья чахнут за ночь. Вон у Кузьмича грушовка заболела, два дерева гнилью этой покрылись и сгинули. Он порубил их, конечно, как же не порубить, и сжег –дальше, чтобы, значит, не пошло… И Севастьянна тогда на сад сохран наложила, чтоб больше не болели. Видать, помогло.
Аграфена фыркнула:
– Где ж дерева-то ваши сохранные? Порубить-то ума не надо. А вырастить-то как?
Трофим покачал головой, не соглашаясь, и опередил гостей с ответом:
– Ты, Грунь, быстра на расправу-то. А помнишь, что там вытворялось? Как же им было быть-то? Тока рубить…
– Заговаривать надо было! К корням припасть, да и заговаривать! Но все ж о себе думают, всем же себя жальче! Панкратовы вон тоже… – начала в запале Аграфена и тут же осеклась, заметив подошедших Любаву и Алису. Закончила уже иным тоном. – Два ведь всего осталось у них на всю деревню, как же справиться?!
Мужики одновременно глубоко вздохнули. Похоже, дела у них действительно были плохи.
– А о чем это она? – шепнула Алиса бабушке.
– О древах деревенских, о стражах, хозяевах земли тутошней, – вполголоса ответила ей Люба. –Порубили их залесские, всего два осталось, дуб да вяз. Там дела-то, конечно, были непростые. Но можно было и не рубить. А теперь, вишь, гниль эта черная… Дерева бы не допустили.
– А чего ж тогда порубили? – прошептала Алиса.
– А никто не захотел себя корням предать, – пожала плечами ее бабушка. – А как еще стража утихомирить, уговорить да упросить? Это ж, как всегда, ты - им, они - тебе. Как вот с рекой тогда…
Тот гость, что постарше, кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание уважаемого собрания.
– Нам бы вот что… Мы что просить-то хотели… Нам бы медку. И Владу бы нас проведать…
– Да, – подхватил младший, – Владислава бы попросить к нам. Он-то, пожалуй, сможет…
– Разобраться бы нам. А то видим вот все это, и ни тронуть не можем, ни постичь. Он-то в корень зрит, а может и выправить… – закончил старший. И оба почему-то вопросительно посмотрели на Трофима.
– Да медок-то я нагнал, чего ж не дать… – тут же отозвался Трофим. – Помажете по язвам, все снимет, не возьмет ни гниль, ни какая иная проказа. Сны излечите, скотину уймете. А вот что до землицы да до мест, куда вам не добраться, тута вам без Влада никак. Тока я ж не ведаю, где он. В тот-то раз да, оно конечно, мы вместе ходили, но сейчас-то он один того-этого…
Трофим с сожалением развел руками.
– Эх, не можем мы ждать… – огорченно вымолвил старший из гостей. – Нам бы в ночь уже выйти. А, мож, найти его как-то? Указание на него получить какое?
Он вопросительно посмотрел на Аграфену, потом перевел взгляд на Любаву. Та отрицательно качнула головой.
– Не ведаем мы, Володя. Не сыскать его в закваске. Он же как растворяется, так и будто нет его.
– Мож, к Василисе сходим?
Любава поморщилась, как от кислого лимона. А ответила Аграфена:
27
Любава резко развернулась и быстрым шагом направилась к дому Трофима. Алиса, едва поспевая, бежала за ней, чувствуя одновременно тревогу и надежду.
Они не успели пройти и половины пути, как из тени раскидистой липы, словно из самой сумеречной материи, возникла Василиса. Она замерла неподвижно, ее бледное лицо застыло ничего не выражающей маской. Бесстрастный взгляд скользнул сначала по Любаве, затем по Алисе.
Люба, не сбавляя шага, сверкнула глазами в ответ. Если бы эмоции воплотились в электричество, вышла бы ослепительная молния. Но Василису это, казалось, лишь позабавило. Уголки ее губ дрогнули в легкой улыбке.
– Не забывай, Алиса, – прозвучал ее тихий, мелодичный голос. – Заходи, когда надумаешь. Приглашение мое в силе.
У Алисы внутри что-то екнуло. Волшебная ткачиха, прядильщица нитей судьбы, пугала ее до полусмерти. А уж чудовищная расплата за ее помощь… И что опаснее: принять это приглашение или отказаться?
Но возможно именно сейчас, в момент отчаяния, Василиса – единственный ключ к спасению Владислава! Вдруг она – шанс, который нельзя игнорировать? Девушка уже открыла было рот, чтобы что-то сказать, может быть, даже попросить, но Любава с силой вцепилась в ее руку выше локтя, заставив вздрогнуть от боли.
– Ни слова! – прошипела она. – Дай ей уйти. Не ввязывайся в ее игры.
Любава повернула голову и метнула в ткачиху такой гневный, обжигающий взгляд, что Алиса внутренне съежилась. Она и не подозревала, что ее добрая, мудрая бабушка может так открыто, почти по-звериному, сердиться.
«Круто агрится бабуля», – с некоторым даже уважением подумала внучка.
Василиса же лишь улыбнулась этому взгляду чуть шире, словно получила именно ту реакцию, на которую и рассчитывала, плавно развернулась и неспешно удалилась. Алиса смотрела ей вслед со смешанным чувством досады и любопытства.
На залитом солнцем дворе пахло дымом, воском и, конечно, медом. Гости из Залесья уже ушли, унеся с собой целебные дары пасечника. Но он не оставался в одиночестве. Посреди двора Трофим и Аграфена опять о чем-то горячо спорили.
– Говорю же, надо с ними поговорить! – настаивала Аграфена. Ее обычно спокойный голос звучал упрямо и резко. Она стояла, подбоченясь, и взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, за реку. – Надо говорить с потусторонними. Сам видишь, тучи сгущаются. А если не только с нашей стороны? Может, им тоже чего известно? Если это как тот пожар, им-то придется хуже. Если беда общая, то и отпор должен быть общим.
– Общий с этими? – Трофим скептически хмыкнул, снимая картуз и вытирая пот со лба. – Это что с волком сено жевать. Не заметишь, как тебя сожрет. Одни хитрости да капканы у ейного брата на уме. Только пакостить горазды.