В тени рябины (СИ), стр. 3
Он замолк на миг, заставляя вех прислушаться, хоть в этом не было нужды.
— Или мы рассыплемся пеплом. И ветер унесёт нас туда, откуда мы пришли. В небытие.
Оракул повернулся и ушёл в темноту распахнутых дверей. Двери закрылись сами — без скрипа, без звука, без магии.
Площадь взорвалась.
Крики, стоны, мольбы — всё смешалось в один сплошной вой. Фэйри, потерявшие не только правителей, но и саму жизнь, магию, заметались в панике, как стая обезумевших птиц. Они расталкивали друг друга, спеша покинуть это место, спеша найти защиту, найти родных, найти хоть кого-то, кто скажет, что это неправда.
И только я остался стоять.
Эта мысль — о смерти Матери — вошла в грудь раскалённым железом и застыла там, прожигая дыру насквозь. Не смерть королей. Не гибель родителей. Даже не потеря магии, пустота от которой сейчас наполнялась странным, щекочущим покалыванием. Нет. Смерть Матери. Той, кто была для меня всем. Для меня — особенно.
Мой кулак сжался сам собой, прижимаясь к груди, где сердце вдруг перестало биться и превратилось в сгусток огня, в раскалённый уголёк ненависти.
— Найду, — шёпот сорвался с моих губ. — Я найду твой свет, где бы люди его ни прятали. Я верну тебя домой. Даже если для этого придётся сжечь дотла каждый их город. Даже если придётся утопить в крови каждого человека, что встанет на моём пути. Моя ненависть к ним не погаснет, даже когда твой свет вернётся в Сидхе. Я обещаю, что они заплатят. Каждый. Мир людей познает печали в тысячу раз горше, чем мир фэйри в эту ночь. Я изничтожу их тела. Я превращу в пыль их души. Я оставлю их вечно корчиться в Небытии, чувствуя, как кожа живьём слезает с осквернённой плоти.
Я всё ещё не ощущал магии, но в тот миг, когда Клятва сорвалась с губ, воздух вокруг меня загустел, наэлектризовался. Волоски на руках встали дыбом, а по коже пробежала знакомая, родная щекотка. Я усмехнулся, понимая, что Оракул прав, и магия не исчезла совсем. Она уснула. Ждала. Зрела во тьме.
И я разбужу её. Я верну её всю, до последней капли. Заберу у людей каждый клочок того, что они посмели украсть. И добавлю сверху — сполна, за каждую слезу, за каждую каплю крови, за каждый миг страха, что пережил наш народ.
Ничтожные смертные.
Они ещё не знают, кому перешли дорогу.
Но я им расскажу.
О, я им обязательно расскажу.
Глава 1.
Глава 1.
Фиалка бежала.
Ветви рябины хлестали по лицу, оставляя на коже влажные, жгучие следы, но она и не думала остановиться, ведь чувствовала — знала — каждая секунда промедления могла стоить ей жизни. Ладони, которые она вскинула для защиты, были исполосованы в кровь, и тёмные капли срывались с пальцев, падая на усыпанную ягодами землю. Деревья тянулись к ней, будто живые, цеплялись за одежду корявыми пальцами ветвей, зловеще шептали листвой, но Фиалка не останавливалась.
Роща не кончалась. Она бежала уже целую вечность — или всего несколько минут? — но рябиновый частокол всё тянулся и тянулся, смыкаясь за спиной непроходимой стеной. Ей вдруг показалось, что она бежит не к выходу, а по кругу, как загнанный зверь в клетке, что этот лес — лишь ловушка, из которой нет спасения.
В кромешной тьме светлячки вспыхивали и гасли, высвечивая лишь клочок земли под ногами. На шаг вперёд — не больше. Этого едва хватало, чтобы не врезаться в очередной ствол, и Фиалка только чудом уворачивалась в последний миг.
Икры горели огнём. Мышцы, натренированные работой в поле и многочасовой верховой ездой по холмам, превратились в желе. Лёгкие разрывало от нехватки кислорода, но она не могла позволить себе остановиться.
Её догоняли.
Она не знала, кто это — или что. Не хотела знать.
Тяжёлые шаги за спиной становились всё ближе, тёмная аура преследователя прожигала холодом до костей, выстуживала кровь, заставляла волосы на затылке вставать дыбом. Вкрадчивый шёпот достигал её ушей, но за треском веток под ногами и оглушительным стуком крови в висках она не могла разобрать ни слова.
Слова и не нужны. Важен только вкрадчивый тон хищника, который знает, что жертва уже его.
А потом случилось невозможное.
Впереди, меж чёрных стволов, забрезжил тёплый, золотистый свет, слишком инородный среди окружающей тьмы. В груди разлилась тёплая надежда, и Фиалка рванула вперёд, вкладывая в последний рывок всё, что у неё оставалось.
Свет становился ярче. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Уже можно было разглядеть просвет между деревьями, край обрыва, за которым простиралось нечто иное, не этот кошмарный лес.
Фиалка протянула руку. Ей казалось, что если она коснётся света, если он ляжет на её кожу живым, тёплым прикосновением, то спасёт от ужаса, что дышал в затылок. Но тут…
Бам!
Громкий взрыв разорвал реальность. Воздух схлопнулся, земля ушла из-под ног, и Фиалку подбросило вверх, перевернуло, швырнуло в пустоту. Свет, который должен был стать спасением, погас, рассыпавшись на миллион осколков. Её окружила стерильная, абсолютная чернота.
— Фиалка.
Сквозь будто забитые ватой уши донёсся тихий и настойчивый голос. Не тот голос, что преследовал её в лесу.
— Фиалка.
Она сморщилась и отвернулась, пытаясь скрыться от надоедливого раздражителя.
— Фиалка!
— Что? — проворчала она.
Вспыхнул яркий свет, алым пробившийся сквозь стиснутые веки. От резкой боли Фиалка зашипела и вскочила, распахивая глаза. Мир качнулся, поплыл, размазался акварельными пятнами. Сквозь пелену проступили звуки — сначала приглушённо, будто из-под толщи воды, а потом накрыли с головой. Смех двух десятков старшеклассников.
Картинка сфокусировалась, и Фиалка наконец увидела, где она. Не тёмная рябиновая чаща, а классная комната. Ряды парт, исписанных граффити, зелёная доска, покрытая белыми разводами высохшей губки, пыльные жалюзи на окнах. И двадцать лиц, повёрнутых к ней.
К ней!
Все смотрели на Фиалку. Все до единого. И на каждом лице сияла улыбка.
Даже Эбби, которая сидела прямо перед ней, вся покраснела, зажимая рот ладошкой, и плечи её тряслись в тщетной попытке сдержать смех. Фиалка метнула в неё испепеляющий взгляд. Эбби всхлипнула и рассмеялась только громче.
Предательница. И это называется лучшая подруга.
Справа тоже послышался сдавленный смешок — тише, чем у остальных, но от этого пробирающий до мурашек.
Фиалка замерла.
Медленно, чувствуя, как кровь приливает к щекам и ушам, заливая их предательским румянцем, она повернула голову, прекрасно зная, кому принадлежит смешок, а от того смущаясь ещё больше.
Бобби Браун сидел, облокотившись на парту, и смотрел на неё с улыбкой самого довольного кота на свете. Голова покоилась на сложенных ладонях, тёмная чёлка упала на глаза — тёплые, карие, с золотистыми крапинками, которые она так любила разглядывать издалека. Пальцы лениво играли с серьгой в ухе, покручивая колечко.
Он тоже улыбался, как и все в классе. Но… Это была не насмешка, а скорее веселье.
Фиалка отвернулась, ощущая, как горят щёки. Она, конечно, мечтала, чтобы Бобби Браун обратил на неё внимание. Но не ТАК. Господи, только не так.
И только теперь, сквозь пелену стыда, до неё начало доходить: она понятия не имеет, почему все смеются.
Что, чёрт возьми, произошло?
И тут до неё дошло, что она совершенно не понимает причины всеобщего веселья. Что, собственно говоря, произошло? Ответ, кажется, поджидал впереди — там, откуда доносился электрический треск и деликатное покашливание мистера Вилсона.
У доски, исписанной математическими формулами, скрестив руки на груди, стоял учитель. Мистер Вилсон выглядел так, будто только что проглотил лимон, не очистив его от кожуры — обычное его выражение лица, предназначенное для любого из учеников. Но на Фиалку он смотрел так чаще, чем на остальных. Гораздо чаще. На красном от гнева полном лице блестели капли пота — последствие высокой влажности, обострявшей его недавно диагностированную гипертонию.