Диктатор 2 (СИ), стр. 53
Он несколько раз повторил это слово, словно пробуя его на вкус.
— И если я не ошибаюсь, то скоро они начнут тебя дожимать. Как это будет, не сильно важно. Главное, ко дню выборов тебя поставят в такие условия, что ты обязательно совершишь ошибку. Ты слышишь меня, Валентин?
Варенников сидел с каменным лицом, и, казалось, все сказанное его ничуть не тронуло. Привычка диверсанта, способного днями сидеть в засаде без единого лишнего движения. Но внутри у него медленно, но неуклонно, «разгорался» гнев. И сейчас ему было больно не за себя или за эту проклятую должность и власть, а за общее дело. Ведь, он «жил» на этой работе не для себя, не для того, чтобы вкусно есть и сладко спать. Он всей душой желал лишь одного, чтобы страна пережила этот страшный период и снова не рухнула, не разлетелась на десятки карликовых государств-обрубков. Неужели никто больше этого не понимает ужас их положения, не видит, к чему ведут эти чертовы подковерные игры. Страна же все еще балансирует на самом краю пропасти. Ей хватит нескольких сильных толчков и все вновь повторится — развал, вспышка десятков межэтнических конфликтов, распространение розни и ненависти между обычными людьми. Почему этого никто не видит?
— Ты думал, что навёл порядок в нашем серпетарии, и теперь можно успокоиться, и жить, как раньше? — ухмыльнулся Крючков. — А я прав — ты типичный идеалист, хотя и прикрываешься всей этой военной мишурой. Все вокруг видят в тебе практика, жестокого солдафона, и даже убийцу, а я вижу в тебе самого настоящего идеалиста. Запомни, наша земля хранит в себе много обид, злости и ненависти, накопились за тысячелетия воин, вторжений и конфликтов. И в час испытаний все это обязательно лезет в каждом из нас наружу, как дерьмо из канализации. Разве я не прав? Вспомни Карабах или Фергану. За какие-то несколько недель или месяцев самые обычные люди менялись до неузнаваемости. Простой дехканин из глухого кишлака, наслушавшись нового муллу, в один прекрасный день брал свой рабочий серп, шел на рынок и резал им первого же попавшего русского. Ученик-старшеклассник, одурманенный жуткими росказнями и обвинениями проповедников, приходил на урок и стрелял из отцовского ружья в учительницу, что учила его последние восемь лет. Понимаешь это, Валентин?
Все это может держать в узде только крепкая рука, и по-другому никак иначе не будет. Такова правда жизни.
— И что, предлагаете ещё одну чистку? Новый переворот, потом еще один, и вот мы превратились в еще одну банановую республику. Думаете, я этого хочу? — зло ответил Варенников, переведя взгляд с Крючкова на Язова, и обратно. — Я не новый Пиночет, и никогда не хотел им быть. Я лишь хочу, чтобы страна жила нормально, чтобы люди жили по-человечески без границ, без страха и ненависти.
Язов с тяжёлым вздохом поставил на стол тарелки с ухой. Духовитый аромат тут же поплыл над столом, но на похлёбку никто и не взглянул. Не до этого.
— Мне, Валентин, уже не долго осталось, и я ничего не предлагаю. Кхе-кхе-кхе. Ты ввязался во все это, решил, что потянешь, — чекист говорил медленно, то и дело прерываясь на кашель. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово. — И я тебя ни к чему не призываю. Скажу лишь одно — если сейчас дашь заднюю или просто остановишься, то они, вообще, здесь ничего не оставят. Все сломают, просрут и прожрут, а что останется, своруют. Вот так-то, Валентин.
Варенников смерил его взглядом, потом медленно кивнул. Поднялся и, не прощаясь, пошел.
Варенников эту ночь не спал, много думал. Вчерашний разговор с Крючковым (Язов больше отмалчивался) оказался очень непростым, и во многом откровением. Он, и правда, думал, что заставил «успокоиться» всех несогласных с новыми реформами и особенно противников. Оказалось, урок впрок совсем не пошёл.
Особенно неприятными стали слова Крючкова о том, что теперь они «попробуют его достать». Но страшнее было осознание того, что под прицелом окажутся и его родными. За ними, конечно, приглядывают, но… Он, как бывший диверсант, прекрасно знал, что «достать» можно любого. Вопрос был лишь в цене.
— … Валя, ты чего не спишь? — на кухне вдруг включился свет, и за его спиной появилась заспанная супруга. — Иди, ложись, поспи хоть немного. Посмотри на себя — высох весь, одни мослы остались.
Он долго смотрел на неё, а потом вдруг… улыбнулся. Она от неожиданности тоже улыбнулась.
— Ты чего?
— Ничего. Вот ты говоришь, что высох, что одни мослы остались. Что теперь с мослами и худого разлюбишь?
Она в ответ рассмеялась, подошла ближе и крепко обняла его.
— Нет, мой дурачок, не разлюблю. Знаешь ведь, чего спрашиваешь.
Варенников наклонился, зарылся в её волосы, и словно провалился в небытье. И сейчас ему стало совершенно ясно, что он никогда и ни за что не отступит, и будет бороться до самого конца. И будет делать это не только за страну, которой служил, а за неё, свою супругу, за её улыбку, за её родной голос.
— Валя, ты чего? Плачешь что ли? — она провела ладонью по его щеке. — Валя?
— Просто в глаз что-то попало, — он обнял её ещё крепче. — Все хорошо.
Они долго так сидели. Обнявшись, держась за руки, её голова лежала на его плече, а он вдыхал аромат её волос.
— Лена, пообещай мне, что если случится что-то странное, непонятное, то ты сразу же мне обо всем расскажешь, — тихо попросил он. — Не нужно ничего говорить, просто пообещай мне это. Слышишь?
— Обещаю, — так же тихо ответила супруга. За долгие годы она уже перестала задавать вопросы в ответ на такие просьбы. Настоящая боевая подруга. — Обязательно расскажу.
Через какое-то время она повернулась к нему.
— А знаешь, расскажу, — улыбнулась, но её улыбка почему-то была совсем не веселой. — Говоришь, рассказать про что-то странное, непонятное…
Он напрягся.
— Хотела завтра тебе рассказать, но… Сегодня меня главный хирург вызвал к себе в кабинет. Ты ведь помнишь, Пал Палыча? Седой такой, с тросточкой.
Варенников кивнул. Конечно, он помнил её начальника. Профессор Виноградов был заслуженным хирургом СССР, и имел крайне скверный упрямый характер. Если был в чем-то убежден, то его ни за что нельзя было в этом переубедить.
— Так вот, Пап Палыч был бледный, нервный какой-то, испуганный. Я его таким никогда ещё не видела. А он ведь как-то при мне на самого министра здравоохранения кричал.
Она замолчала, но после недолгой паузы продолжила:
— Он сказал, что со следующей недели мне придется уйти с должности заведующей отделения. Я спросила, почему, а он начал мяться, говорить про какие-то фонды, лимиты. Я ничего так и не поняла. А потом он намекнул, что ему, вообще, придется меня уволить. Вот так-то, Валя. Похоже, скоро я буду сидеть у тебя на шее. Выдержишь?
Она грустно подмигнула ему, и попыталась изобразить нечто похожее на улыбку. Не получилось, совсем не получилось.
— Знаешь, Лена, а давай-ка, ты ложись спать, а завтра все на свежую голову и обсудим. Как говорится, утро вечера мудреннее. А я пойду Игорю пару слов скажу по поводу завтрашней встречи в МИДе, а то совсем забыл про неё. Ты ведь знаешь, какой у меня охранник строгий. Узнаёт про незапланированную встречу, заклюет. Поговорю с ним, и сразу же вернусь.
Его охранник сегодня дежурил в соседней квартире, специально выкупленной для организации круглосуточной охраны генерала. И сейчас Варенников хотел поговорить с Игорем без свидетелей, в спокойной обстановке. Ведь, он был единственным, кому он сейчас и здесь мог доверять, как самому себе. Он как-то достал для его больной дочери очень редкое и дорогое заграничное лекарство. В ответ телохранитель пообещал быть с ним до самого конца.
— Игорь, это я… — Варенников хотел позвонить в дверной звонок, но его палец так и застыл у кнопки. Ведь, дверь почему-то оказалась незаперта.
Чертыхнувшись, генерал вернулся обратно в свою квартиру и через мгновение уже был снова на лестничной площадке, но с именным пистолетом в руке. Осторожно толкнул двери, медленно перешагнул через порог, и стал внимательно оглядываться.