Диктатор 2 (СИ), стр. 38

В материалах, которые должны будут выйти с самого утра, приводились просто невероятные с точки зрения советского человека цифры. К 1961 г. из мест заключения было освобождено более 20 тысяч активных участников националистических бандформирований, которые возвратились в место предыдущего проживания — в центральную и западную Украину. К 1971 г. только в одну Львовскую область вернулось свыше 40 тысяч участников оуновских банд и членов их семей. К 1985 г., согласно сведениям КГБ, примерно 5 тысяч бывших пособников фашистов занимали ответственные должности в органах государственной власти, органах местного самоуправления, в общественных организациях. Вопиющим примером стало назначение на должность главного редактора республиканского литературно-художественного журнала «Жовтень» некого Братуня, в период Великой Отечественной войны руководившего молодежной оуновской организацией. Еще более убийственной информацией стало то, что у трети депутатов Верховного Собрания Украинской СССР среди ближайших родственников были либо сами члены оуновских бандформирований либо их пособники.

— Как же так могло произойти? Кто их пустил во власть? — в редакциях газет и журналов снова и снова задавался этот вопрос, так и остававшийся без ответа. — Ведь говорили — не забудем, не простим. Тогда как бандеровская нечисть оказалась во власти

Киев, аэропорт

Военный борт в сопровождении трех истребителей заходил на посадку, а в это время тираж общесоюзных печатных изданий начали развозить по киоскам советских городов…

Глава 18

Начало положено

Украинская ССР, Львовская область

Посёлок Нижанковичи

Раннее утро, а поселковый магазин уже открыт. На грязном снегу протянулась узкая цепочка следов. Рядом виднелась ещё одна точно такая же, и ещё одна. Значит, машина с товаром уже была, и Наталка, продавщица и хозяйка в одном лице, сидит на своем привычном месте у прилавка. Начался еще один день, который не должен был ничем особым отличаться. Не должен был, но…

И правда, Наталка, дородная женщина неопределённых лет, как и всегда, сидела и «чесала языком» со своей товаркой. Та с недовольным лицом разглядывала товар на прилавке, решая, что бы ей взять.

— … Вона, побачь Марковна, якi гарны цукеркi сiгодня, — Наталка ткнула пальцем в коробку с цветастыми карамельками. — Чистiй мед. С Угорщiны, — говоря о Венгрии, важно подняла палец к верху. Мол, видишь, какой дефицит у меня есть. Товарка в ответ морщилась. — Чого? С Угорщiны, а не с Москальщiны! Дуже смачные цукерки! На, спробуй!

Марковна толстыми, как сардельки, пальцами взяла карамельку, развернула яркую обертку, положила в рот. Челюсти заходили ходуном, оба подбородка затряслись, а на лице застыло нечто среднее между скукой и неудовольствием.

— Ну як? Смачно?

Голова у товарки неопределенно качнулась, губы причмокнули. Мол, так себе, но пойдет.

— Добре, насiпь в папiрчик.

Наталка быстро свернула из обрывка газеты кулек, и щедро сыпанула оттуда карамелек.

Вдруг за дверью послышались хруст снега. Потом скрипнули деревянные ступеньки крыльца, и, наконец, дверь магазина распахнулась, пропуская внутрь высокого мужчину в пальто и шапке. С виду озябший: лицо раскрасневшееся, растирает ладони, и то и дело дует на кончики пальцев. Похоже, приезжий или командированный, сразу же решили Наталка с товаркой. У них глаз на таких наметанный. Здесь граница рядом, оттого люди и заходят в магазин.

— Доброе утро, бабоньки! — громко и с улыбкой поздоровался мужчина, продолжая дуть на пальцы. — Сегодня морозец просто кусается! Думал, что без перчаток не замерзну. Вроде и прошел немного, а пальцы уже занемели. Зимушка — зима, как говорится, стучится в двери. Сейчас бы горячего чая, да с малиной! Эх, вкуснота! Так ведь?

Обе смотрели на него так, словно пустое место перед ними было. Марковна, и вовсе, отвернулась, недовольно хмыкнув при этом. Мужчина от такого приема аж растерялся — явно, не ожидал такого откровенного неприятия.

— Вы чего, бабоньки? Случилось чего?

Посетитель все никак не мог взять в толк, что же здесь происходило. Чувствовалось, что он первый раз в этих местах, и совсем не знаком с тем, как местные «западенцы» относятся к чужим, особенно, приехавшим с Востока.

— Кхе-кхе, — недоуменно кашлянул он, так и не дождавшись ответа. Медленно подошел к прилавку и ткнул пальцем в первые попавшиеся пряники. — Мне бы вот этих… шоколадных… пожалуйста… с полкило.

Наталка даже не дернулась, только покосилась на него, и буркнула:

— Не разумею москальску мову. Украiнску мову размовляте. Вчи українську мову, а потім приходь.

От малопонятного для него суржика мужчина замер. Когда же до него дошел смысл ее слов, он еще больше растерялся:

— Это как же так? Вы же все поняли, я вижу. Я только пряников прошу продать…

— Не разумею москальску мову, — еще строже и с совершенно каменным непроницаемым лицо повторила продавщица, смотря сквозь посетителя. — Ходять тут, а українською мовою не размовляют.

Она взяла из коробки карамельку, развернула фантик, и, отвернувшись, громко захрустела. Мужчина же так и остался стоять, не понимая, что дальше делать. Его, словно и не существовало здесь. Полное игнорирование.

— Подождите, нельзя же так… Не по-человечески же.

— Подивись, Марковна, який дурниi! — ухмыльнулась Наталка, переглянувшись с товаркой. — Яму кажуть, а вiн не розумiе нормальноi мови.

Видно было, что им такое не в новинку. Сколько уже здесь перебывало таких покупателей, что уходили отсюда, словно оплеванные. Дико признавать, но это было нормальное дело для окраинных территорий Союза. Власть в таких местах давно уже чувствовала себя настолько вольготно, что и забыла про общее для всех. Местные же то же не отставали, внося в растущие границы и нарождающуюся национальную рознь свою лепту. Для них русский, особенно, приезжий откуда-нибудь Тулы и Пензы, никогда и не был своим. Туляк, уралец, мордвин или якут были для них клятыми москалями. Такова жизнь, таковы люди.

— Я этого так не оставлю, — негромко проговорил мужчина, подойдя к двери. — Я буду жаловаться в министерство торговли, в поссовет пойду, чтобы там во всем разобрались.

— Пiшов отсель, пiшов, — хмыкнула Наталка, махнув в его сторону рукой. Жест был интернациональный, всем понятный без всякого перевода. — Москаль.

Посетитель сгорбился у двери, не зная что и ответить на оскорбление. В этот момент дверь резко распахнулась и на пороге появилась внушительная фигура в армейской шинели с майорскими погонами. Военный вошел, громко захлопнув за собой дверь, быстро огляделся, словно по-военному, прикидываю диспозицию для боя. Затем повернулся к мужчине, что так и стоял, словно оплеванный.

— Георгий Михайлович, вот вы где! — майор подмигнул. — А товарищ полковник уже обыскался вас. Три раза у меня уже спросил, а где, мол, наш следователь, куда он потерялся. Вы, оказывается, в магазине прохлаждаетесь. Уж не за коньячком ли зашли? Здесь есть такой коньячок… — тут он, наконец, увидел на лице следователя что-то такое, отчего в миг с него вся веселость слетела. — Что это с вашим лицом? Что произошло? Рассказывайте.

Тот развел руками, словно не понимал, чего тут рассказывать. После, набрав в грудь воздуха, начал:

— Да вот, товарищ майор, зашел в магазин, хотел пряников к чаю купить, а тут такое…

Мужчина говорил с паузами, явно возмущенный. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы видеть, насколько он обижен произошедшим.

— Понимаете, а они мне нагло в лицо смеются. Говорят, русского языка не понимают. Я же не грубил, я просто пряников попросил завесить, а они так со мной. Знаете, как в чужую страну приехал. Зачем они так? Это же не нормально.

— Эх, интеллигенция, — покачал головой майор, а после, скорчив злую гримасу, развернулся к прилавку. — Вы дуры, совсем страх потеряли? Бандеревщину здесь развели? — со зловещим присвистом спросил он, заставляя продавщицу вжаться в стену. Ее товарка, и вовсе, охнув, рухнула на стул у окна. — Русский язык, значит, забыли, так? Мало вас, сук, Сталин к стенке ставил! Вон сколько гнид осталось…