"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 833
В постскриптуме Нильсен добавил: «Я понимаю, что люди сочтут мое описание убийства Стивена Синклера ужасающим. И все же именно так все и произошло».
Восемь месяцев спустя он писал уже совершенно в другом тоне:
Лучи солнца проникают сквозь решетку в этот поздний апрельский день. По пустым коридорам тюрьмы разливается звук радио. Это ABBA – «Отдай мне всю свою любовь». Песня уносит меня из тюрьмы обратно в залитый солнцем сад на Мелроуз-авеню. Блип лежит у меня на коленях, в руке я держу высокий бокал с выпивкой, и все хорошо. Я смотрю сквозь французские окна и вижу в квартире тело Мартина Даффи на полу. Здесь, в моей камере, я пытаюсь вернуться в реальность. Мне это удается, но в глазах у меня стоят слезы. Меня как будто током ударило осознание: как же отвратительны с моральной точки зрения все эти убийства! Я убивал тех, кто доверял мне. Тех, кто находился у меня в гостях, под моей защитой, – самое ужасное, что только можно вообразить. В этот момент я думаю: меня должны повесить, утопить и четвертовать за подобные преступления. Эти убийства противоречили всем правилам человечности. Смягчающие обстоятельства не имеют никакого значения на фоне масштаба случившегося. Они полностью мне доверяли, а я предал это священное доверие, когда убил их – внезапно, без всякой на то причины. Ни общество, ни родственники погибших, ни закон – никто из них не сравнится в своей жестокости с болью, которая до самой смерти будет терзать мое сердце. Я сам мысленно осудил себя на смертную казнь. Для меня не может быть никакого искупления. Мне нужны их месть, их ненависть, их наказания, их проклятия и крики, чтобы моя жизнь не превратилась окончательно в кошмар. Я уже переступил за черту дозволенного так далеко, что в глубине своего космоса даже не слышу собственных криков.
После всего, сказанного на этих страницах, абсурдно было бы рассуждать, какой из двух его «голосов» наиболее искренен. Оба отрывка выражают ход мыслей человека, который создал свой собственный ад и затащил в него других, сам не зная, зачем и почему. Именно эти вопросы побудили меня написать данную книгу.
Слова «мне жаль» вряд ли принесут утешение семьям убитых. Я не доверяю собственной искренности произносить даже их.
Послесловие
Автор: Энтони Сторр, профессор психиатрии в Королевском колледже врачей
К исследованию Брайаном Мастерсом случая Денниса Нильсена мне добавить почти нечего – так хорошо он справился со своей задачей. Серийные убийцы – явление крайне редкое, и Нильсен уникален даже среди них. Брайан Мастерс не только прочитал и переработал практически всю релевантную литературу по серийным убийцам, но и свел близкое знакомство с Нильсеном лично, сумев завоевать доверие этого эмоционально замкнутого, подозрительного человека. А значит, его портрет Нильсена – самый близкий и самый аутентичный из всех имеющихся. Я не думаю, что психиатры смогли бы узнать о Нильсене больше, сколько бы часов ни провели с ним в беседах, или выдать более убедительное объяснение его преступлений, чем сделал это Мастерс в своем непредвзятом и всестороннем рассказе.
В голову мне приходят только два замечания. Во-первых, полагаю, Мастерс мог преуменьшить роль алкоголя в этих преступлениях. Он утверждает, что Нильсен «переоценивает влияние алкоголя на свои преступления, но в то же время недооценивает при этом его символическую важность». Как Мастерс верно здесь указал, алкоголь помогает нам отпускать внутренние тормоза, что является важным фактором в большинстве убийств и других насильственных преступлений. Нильсен действительно может винить алкоголь в убийственных аспектах своей личности, за что на самом деле выпивка ответственности не несет; но я полагаю, что, возможно, он не совершил бы своего самого первого преступления, если бы не был тогда пьян. Стоило ему отключить внутренние предохранители всего один раз, и последующие убийства совершать стало проще. Именно с помощью алкоголя фашистских солдат в нацистских лагерях заставляли участвовать в ужасающих жестокостях, на которые новобранцы сперва смотрели с отвращением.
Вторая моя поправка тесно связана с первой. Одной из главных характеристик Нильсена, которые Мастерс так и не смог понять, был его «отвратительный» способ избавления от трупов. Мастерс пишет: «Именно способность Нильсена не принимать это близко к сердцу, его неуязвимость к виду человеческих останков делают его таким непонятным». Но студенты медицинских вузов еще в самом начале своего обучения быстро привыкают к вскрытию человеческих трупов для практики и позднее уже совершенно невосприимчивы к виду мертвецов, которых они разрезают и вынимают из них внутренние органы, что вначале могло вызывать у них отвращение. Люди гораздо легче привыкают к подобным ужасам и гораздо быстрее учатся мысленно отстраняться от происходящего, чем Брайан Мастерс думает.
Очень редко убийцы рисуют своих жертв. Аккуратное и ритуальное омовение Нильсеном трупов, а также то, какими он их рисует, указывает на то, что он действительно считал их красивыми. Отрывок, написанный Нильсеном 23 апреля 1983 года на рисунке, где Нильсен задумчиво стоит над мертвым телом, о многом нам говорит. Нильсен пишет:
Мирная, бледная плоть на кровати,
Настоящая, прекрасная – мертвая.
На другой стороне того же рисунка Нильсен добавил: «Я стоял там, чувствуя огромную скорбь и невероятную печаль, как если бы умер кто-то очень дорогой мне… Я с удивлением размышлял о подобной трагедии… Ритуальное омовение… Я ждал ареста. Иногда я задумывался о том, есть ли хоть кому-нибудь дело до них или до меня. Я сам мог бы лежать на этом столе. На самом деле большую часть времени так и было».
Если человек потерял всякую надежду на создание стабильных любящих отношений с другим живым человеком, как, полагаю, было с Нильсеном, фантазии об идеальных отношениях в смерти могут стать для него навязчивой идеей. Суинберн выражает похожую мысль в стихотворении «Сад Прозерпины», когда пишет: «И даже самая усталая река вольется в море». Вагнер в «Тристане и Изольде» рассказывает о влюбленных, достигших идеального единения в смерти, каковое при жизни для них было невозможно. В каком-то смысле Нильсена, судя по его рисункам, можно считать этаким романтиком с чудовищно искаженными понятиями о плохом и хорошем.
Рассказ Мастерса о суде над Нильсеном подчеркивает существующую пропасть между юридическим и психиатрическим мышлением. Однако в последнее время отношения между законниками и психиатрами значительно улучшились, в основном благодаря усилиям таких криминологических психиатров, как доктор Питер Скотт и профессор Тревор Гиббенс – оба недавно ушли из жизни. Раньше психиатры, дававшие показания в суде, часто являлись не самыми лучшими представителями своей профессии, и неудивительно, что юристов они раздражали. Кроме того, судьи, работающие в комиссии по условно-досрочному освобождению, часто начинают видеть преступников в новом свете как личностей, поскольку они обязаны читать подробные отчеты о заключенных, предоставленные тюремными охранниками и начальниками, офицерами, назначенными надзирать за условно-досрочно освобожденными, медицинскими сотрудниками тюрьмы и так далее. Это помогает им понять, что индивидуумы, совершающие одинаковые преступления, часто представляют собой совершенно разные типы людей, и что причины, по которым эти преступления совершаются, одновременно и сложны, и слишком мало изучены, а юридические категории «вменяемости» чрезмерно все упрощают. Несмотря на это, все еще существуют судьи, которые, по своей воле или нет, не воспринимают показания психиатров всерьез, относясь к ним или с презрением, или с пренебрежением, считая их слишком неточными, чтобы приносить пользу. Неудивительно, что многие психиатры не любят появляться в суде. Трое, принявшие участие в суде над Нильсеном, являлись опытными криминологическими психиатрами, которые часто давали показания по разным случаям. И все же всех троих заставили выглядеть глупо совместными усилиями адвоката и прокурора.