"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 794

Костер горел весь день. Нильсен постоянно проверял его, бросая дополнительные куски древесины по необходимости. Соседские дети приходили посмотреть, но Нильсен предупредил их держаться подальше:

«Я стоял там в удивлении, – писал он позже, – пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Я не мог поверить в то, что я, Дес Нильсен, действительно все это сделал. Случившееся казалось всего лишь плохим сном, от которого я скоро проснусь или, еще лучше, забуду его навсегда».

По мере того как костер угасал, Нильсен еще несколько раз возвращался к нему, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-то видимых улик. Заметив в центре кострища череп, он раздробил его садовыми граблями в порошок и разровнял землю на его месте. Когда не осталось ничего, кроме пепла, он положил на этот пепел несколько кирпичей из сарая, чтобы отбить охоту у любопытных в нем копаться. Затем он вымыл пол сарая с дезинфицирующим средством, дал ему высохнуть и заменил дверь. Наконец, он поставил на место доски в заборе и вернулся в квартиру, утешая обеспокоенную Блип. «Все хорошо, – сказал он ей. – Теперь все будет хорошо».

Всего один день ушел у него на то, чтобы бесследно (или, как позже оказалось, почти бесследно) избавиться от останков шестерых людей.

После Нильсен вымылся, оделся и доехал на метро до станции «Тотенхэм-Корт-Роуд». Оттуда он пешком дошел до паба «Сэлисбери» на Сейнт-Мартин-Лейн, где встретил молодого человека и отвез его к себе домой на такси. У них был вполне удовлетворительный секс, после чего они уснули вместе. На следующее утро они дошли до станции «Виллесден-Гарден» и попрощались. Нильсен никогда больше его не видел. Он чувствовал, что, возможно, прошлое наконец осталось в прошлом и никогда больше не вмешается в его настоящее.

Это, как он говорит, был первый откровенно сексуальный контакт, который он позволил себе за прошедшие два года, с тех пор, как начались убийства. Почему? Долгая череда случайных знакомств, которые годами заканчивались в его постели до Рождества 1978 года, внезапно прекратилась после первого убийства и не продолжилась вплоть до того момента, когда следующие шесть жертв исчезли в огне. Почему Нильсен ощутил потребность в обычном сексе и позволил себе наслаждаться им сразу же после этого ритуального сожжения? Символизировал ли костер освобождение от внутренних оков, сброс надоевшей личности? Возможно, он считал, что не сможет вернуть прежнего себя, пока тела жертв остаются на его территории как физическое доказательство его новой, преступной личности? И почему он отказывался от секса, пока эти тела продолжали копиться? Вряд ли для того, чтобы защитить других: он не занимался сексом ни с кем из шести жертв, а значит, секс не являлся для него обязательным условием убийства. Возможно, он считал, что за секс ему следует чувствовать себя виноватым, а за убийство – нет? Секс – грязь, убийство – чистота? Или наоборот, он не мог позволить себе заниматься сексом, пока не изгонит сидящего внутри него демона?

Но демон не был изгнан. Кошмар продолжался: еще пять человека умерло в 1981-м, часто без всякого мотива, поскольку мало кто из них хоть как-то интересовал Нильсена. На самом деле 1981 год оказался для Нильсена кризисным во многих отношениях, нарастая до оглушительного крещендо, которое не стихало вплоть до его отъезда с Мелроуз-авеню.

Во-первых, продолжительное пренебрежительное отношение Комиссии по повышению на Денмарк-стрит злило его и вгоняло в депрессию. В то же время он стал жертвой нескольких мелких ограблений (часто из-за собственной невнимательности) и однажды подвергся нападению прямо на улице, когда, пьяно пошатываясь, шел домой из паба на Криклвуд-Армс. Противник был сильнее, отобрал у него пиджак и ботинки и оставил его лежать в чьем-то саду. Что еще хуже, в пиджаке находилась его месячная зарплата, больше трехсот фунтов стерлингов, и Нильсену пришлось подавать заявку на выдачу денег в Благотворительный фонд для работников в сфере трудоустройства. После этого он научился не носить с собой больше денег, чем готов был потерять за вечер. Его камеру и проектор к тому времени уже украли в предыдущем инциденте. «Я впадал в депрессию все глубже и глубже от равнодушия жизни», – пишет он, добавляя, что был так подавлен морально (и, как следствие, физически), что однажды потерял сознание прямо посреди улицы, после чего вызвал себе «Скорую», чтобы его забрали в больницу Парк-Роял. К этой череде неудач добавлялась работа по делам профсоюза, которой он сам себя нагружал по вечерам и за которую, как он чувствовал (неважно, обоснованно или нет), он почти не получал никакой награды. Он бросался с головой в работу, по его словам, «веря, что каждый час может стать последним», чтобы не думать о скапливающемся под половицами грузе, который грозил разрушить его жизнь в любую минуту. Иногда он размышлял о том, как отреагируют его коллеги, если узнают, что он сделал. Неважно, как серьезно он воспринимал свои обязанности в кадровом агентстве – этого все равно не хватало, чтобы направить в другое русло его убийственные порывы. «Бог знает, что я собирался делать со всеми этими телами, которые продолжали накапливаться… Это стало сродни болезни».

Последней соломинкой стало обострение конфликта в его и без того напряженных отношениях с арендодателями.

Нильсен никогда не считался беспроблемным жильцом. До раздражения хорошо осведомленный о том, что разрешено, а чего не разрешено законом, он отказывался участвовать в любой схеме, которую предлагали арендодатели, если эта схема помогала им пренебрегать их законными обязанностями. С их точки зрения, он не только отказывался сотрудничать, но и чинил препятствия. Они хотели знать, почему счетчики электричества выкручены, и почему запаздывала арендная плата. Иногда Нильсен возвращался домой и видел там азиатского вида мужчин, которые собирались войти в его квартиру и прозрачно намекали, что собираются «модернизировать» дом, для чего им требуется пустая квартира, никем не занятая. Однажды он написал агентам арендодателей: «Вам не удастся угрозами заставить меня отказаться от моих прав как жильца, вне зависимости от того, какую тактику компания решит применить».

Как-то в июне он обнаружил, что его квартира перевернута вверх дном. Телевизор, проигрыватель и зеркало были разбиты вдребезги. Его одежда, постельное белье, стулья и ковры были покрыты креозотом до такой степени, что ими невозможно стало пользоваться. Им были покрыты даже пластинки. Все, чем он владел, за исключением надетого на нем в тот день костюма, было полностью уничтожено, и он обнаружил, что то же самое случилось с квартирой этажом выше. Он позвонил в полицию, которая прислала детективов расследовать это дело (те даже не подозревали, что под полом, на котором они стояли, лежат трупы), но виновных так и не поймали. У Нильсена ушло две недели, чтобы привести жилище в приличный вид, но фактически у него ничего не осталось. Всю деревянную мебель он вынес в сад, где она ожидала превращения в растопку для очередного костра. Однако у этого события имелось и одно приятное последствие: Нильсен рассказал о случившемся на работе и был очень удивлен, когда несколько недель спустя ему вручили чек на 85 фунтов стерлингов, которые коллеги собрали для восстановления его квартиры. Он написал им письмо, которое позже повесили в рамку на стену: это одно из немногих выражений благодарности, которое он решил записать.