"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 740

– Мы не обнаружили причин ни в биологической, ни в окружающей человека среде, – ответил он.

Данный ответ произвел досадное впечатление, и все подумали, что доктор Берлин просто-напросто строит теории, а затем находит образцы, которые им соответствуют; он знал примеры этому явлению и посчитал, что они являются хорошим доказательством описанного им состояния. Мистер Бойл изо всех сил пытался спасти свидетеля защиты от путаницы, в которой он оказался по своей же вине («Я, наверное, слишком много болтаю», – произнес Берлин), и подвел его к выводу, на котором нужно было сосредоточить внимание присяжных, а именно к тому, что сила воли не может помочь контролировать поведение.

– Если некрофилия не является умственным расстройством, тогда я не знаю, что это.

Но мистер Макканн заметил софистику и был готов разоблачить Берлина.

В ходе перекрестного допроса Макканн сначала старался высмеять свидетеля, чтобы принизить его статус и тем самым спровоцировать ярость, которая уже кипела в Берлине. Он сообщил присяжным то, что они знали и сами – свидетель был «слишком многословен», и решил (якобы чтобы им помочь) сократить речь доктора Берлина до кратких ответов. С помощью своих вопросов он пытался дать понять, что доктор Берлин не является квалифицированным специалистом.

– Как долго вы беседовали [с мистером Дамером] об истории его семьи?

– Пятнадцать минут.

– Вы обсуждали период с рождения до восемнадцати лет?

– Я не пишу его биографию.

– Зачем же тогда говорили о его семейной истории?

– Личной истории.

– Сколько времени это заняло?

– Полчаса. В общей сложности мое исследование заняло пять часов, возможно, шесть. Я не пытаюсь уклониться от ваших вопросов.

– Запись длится четыре часа сорок пять минут. Если сорок пять минут у вас ушло на разговоры о семейном и личном анамнезе, оставалось еще четыре часа, а это значит, что на каждое убийство вы потратили пятнадцать минут.

Это явно несправедливое замечание, ибо доктор – не офицер полиции, который расследует преступление, изучая имеющиеся факты. Однако судебное разбирательство по большей части проходило таким же странным и неверным образом, поэтому на докторе Берлине быстро поставили крест и доказали его некомпетентность перед присяжными. Макканн же продолжал расспрашивать свидетеля о фантазийной жизни подсудимого.

– Его фантазии были связаны с убийствами?

– Да.

– Каким образом?

– Боже мой, я не помню точно. Сначала он фантазировал об убийствах. Меня интересовали темы, а не детали.

– Вы спрашивали, как именно убийство проходило в его фантазиях?

Окружной прокурор добивался от доктора Берлина признания, что на самом деле он не изучал значение или даже содержание фантазий ответчика, а просто поверил всему, что сказал ему Дамер. В подобном действительно можно обвинить большинство психиатров как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, занимавшихся этим делом, но доктора Берлина особенно раздражали подобные заявления, поскольку он провел с Дамером меньше времени, чем кто-либо, из-за чего его успешно выставляли безалаберным и невежественным.

– Смешно представить, что вы смогли сделать это за четыре с половиной часа, – с пренебрежением бросил мистер Макканн.

– Я же не учу вас делать вашу работу, – парировал заметно обиженный доктор Берлин.

Мы рисковали стать свидетелями драки на игровой площадке. Затем Берлин признал, что «злится», и храбро оправдал себя тем фактом, что важно качество работы, а не количество времени, которое на нее потратили.

– Вы ставите под сомнение мой авторитет, – простонал он.

– Нет, доктор, – ответил мистер Макканн, – вашу неопытность.

Зная, что отбивающийся эксперт уже стоит на краю пропасти, окружной прокурор с неумолимой энергией воспользовался своим преимуществом. Он сказал, что свидетель «не удосужился» задать определенные вопросы подсудимому и, следовательно, не обладал необходимыми знаниями, чтобы прийти к какому-либо объективному мнению по поводу его внутреннего состояния.

– Он говорил, что предпочитает живых людей?

– Иногда говорил.

– Какие слова он использовал?

Берлин не смог ответить и попытался уклониться. Несколько раз мистер Макканн предлагал свидетелю ознакомиться со своими записями и в торжествующей тишине ждал около пяти минут, пока доктор Берлин бесцельно шуршал бумагами. Вскоре стало очевидно, что его записи занимают всего лишь несколько страниц в блокноте. Макканн предположил, что доктор не считал нужным записывать больше, поскольку выводы Берлина основаны на его собственных идеях, а не на доказательствах. Доктор избавился от явного дискомфорта только после того, как заседание остановилось на перерыв.

На следующее утро Макканн возобновил перекрестный допрос. Доктор Берлин сменил тактику и теперь с уверенностью предлагал длинные дискурсивные ответы на вопросы, призванные выявить простые факты. Это также было не слишком эффективно, потому что сбивало с толку присяжных, создавалось впечатление, будто доктор демонстрирует свои знания, пытаясь защититься. Макканн ловко воспользовался этим и позволил ему продолжать в том же духе, а затем в конце концов убедил Берлина признать, что Дамер является лжецом.

Джеральд Бойл сконцентрировал свой допрос свидетеля на установлении того важного факта, что человек не обязательно должен быть «тупым или глупым», чтобы оказаться больным психически. Другими словами, Дамер мог являться лжецом и манипулятором, но при этом больным ментально. После этого доктора Берлина милостиво отпустили.

Выпуская из виду путаницу, которая образовалась в связи с выступлением доктора Берлина, он успешно передал идею о том, что подсудимый стал жертвой принуждения, которое остальным из нас будет трудно понять. Существуют некоторые разногласия по поводу того, является ли некрофилия истинным принуждением или нет. Классификатор DSM – III-R мягко исключает все парафилические расстройства из определения принуждения на том основании, что потакание им способствует получению удовольствия, тогда как истинное принуждение не приводит к этому [227]. Во многом это определение представляет собой семантическую мозаику, но необходимо провести тонкую грань между действиями для облегчения мучительных (воображаемых) симптомов (например, постоянное мытье рук) и повторением опыта, который стал необходим, чтобы человек почувствовал себя счастливым (например, напиться). И то, и другое является принуждением. Принуждение не обязательно должно быть непроизвольным, чтобы оказаться реальным. В DSM – III-R нет подтверждения этому, и окружной прокурор стремился подчеркнуть, что разбирательство все-таки должно быть основано на данном документе; в противном случае, как он позже сказал на пресс-конференции, любой может заявить о принуждении и оправдать им свое поведение.

Также всем должно быть очевидно, что принуждение противоречит моральным суждениям, иначе в нем нет смысла. Если нет морального осознания противоправности своих действий, то нет и необходимости принуждать к их совершению. Человек будет действовать в моральной пустоте, кретинизме. В случае Дамера понятие принуждения является аргументом только потому, что он осознавал неправомерность своих действий. Вы вынуждены противостоять здравому смыслу, а не поступать согласно ему. Эти вопросы будут снова обсуждаться со свидетелем обвинения на следующей неделе.

Вызвало беспокойство еще кое-что из слов этого первого свидетеля-эксперта. Было ясно, что он принял рассказ Джеффри Дамера за чистую монету, что он не бросил подсудимому вызов и не ставил под сомнение его слова. Из семи психиатров, которые давали показания, шестеро также согласились с тем, как подсудимый оценивает самого себя, и только один выразил некую долю скептицизма. Я разговаривал с доктором Джорджем Палермо после дневных заседаний.

– Мне нравится Джефф Дамер, – сказал он, – но он довольно хитер. Он использует обаяние и беспомощность своего положения как оружие. Он формирует представление о себе, которое навязывает собеседникам. Вам следует быть осторожнее.