"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 583

Я не верила в то, что она вообще его любит. И хотя она хотела чувствовать себя в центре жизни всех своих детей, ее влияние на нас – даже из тюрьмы – продолжало в чем-то портить нам жизнь и казалось мне разрушительным.

С тех пор, как мы снова наладили общение друг с другом, отношения с Тарой и Луиз стали очень важны для меня. Не всегда они были простыми. Хотя мы были очень рады, что в нашей жизни снова появилась Луиз, временами ей было сложно уживаться со мной и Тарой. Я думаю, такая проблема часто возникает в семьях, где есть сложные тройственные взаимоотношения между тремя братьями или сестрами – всегда есть опасность, что один почувствует себя менее ценным. Я как могла, старалась в равной степени заботиться об обеих, отдавая одинаковое количество времени и внимания как Луиз, так и Таре, но все еще сталкивалась с тем, что возникают моменты ревности и обиды. А когда двое из нас ссорились, третьей сложно было судить непредвзято, особенно когда обе сестры в ссоре давили на нее, чтобы та заняла чью-то сторону.

Со временем между нами возникало множество разногласий и разочарований, но нам всегда удавалось наладить отношения и продолжать дружить. Но так как все трое из нас выросли травмированными и уязвимыми, то всегда оставался риск крупной ссоры, и в конце концов она произошла.

Не хочу слишком сильно вдаваться в детали, но все случилось из-за того, что я и Тара решили отправить маме фотографию, на которой была изображена и Луиз тоже. Мы не сразу это заметили, а когда сказали Луиз об этом, она очень расстроилась. Это было очень личное фото, и сейчас я понимаю, почему мы действительно не должны были отправлять его, но тогда я об этом не подумала.

В результате Луиз затеяла большой скандал с Тарой на эту тему. Я старалась не занимать ничью сторону, но так как я тоже участвовала в отправке этого фото и не стала защищать Луиз, то она почувствовала, что и я против нее. Я надеялась, что все утрясется – подождала несколько недель, а затем, надеясь, что чувства злости и предательства у Луиз все-таки поутихли, я пошла к ней домой, чтобы проверить, все ли в порядке. На дверной звонок никто не откликнулся. Я попыталась дозвониться ей по телефону, но она не ответила. Я вернулась домой и продолжала звонить ей в течение дня и еще много раз впоследствии, но так и не смогла дозвониться. Я не знала, что еще могу сделать.

За неделями прошли месяцы. Тара тоже печалилась из-за произошедшего и тоже пыталась связаться с Луиз, но безуспешно. В конце концов, на ее мобильный уже даже нельзя было позвонить, похоже, он был отключен. Я еще несколько раз приезжала к ее квартире, но там никто не отвечал мне. Затем, в одну из таких поездок, я вгляделась в ее окно и увидела детскую коляску. Я пришла к выводу, что Луиз оттуда съехала и теперь там живет кто-то другой.

Мы с Тарой чувствовали себя ужасно. В течение многих месяцев и лет после этого мы часто думали и говорили о Луиз, надеялись, что она выйдет с нами на связь, но она так и не появилась. Мы не переставали думать о том, куда она могла уехать, но не находили ответа. Казалось, у нас не осталось выбора, кроме как принять, что мы больше никогда ее не увидим.

Мы уже потеряли одну сестру. Теперь помимо Хезер мы потеряли еще и Луиз.

Глава 16

Лучший человек

В этом письме мама просто вне себя. Она пишет, что мне обязательно нужно найти кого-то, кому я смогу доверять, потому что весь этот кошмар должен наконец показать мне, что так больше нельзя. Мне нужно принять правильные решения ради себя и Эми – и отпустить прошлое. Сложно всерьез воспринимать ее совет, ведь она сидит в тюрьме и хранит очень много собственных секретов. Она и есть мое прошлое, жестокое и ужасное. А часть меня никак не хочет отпустить ее: с ней связаны все мои воспоминания.

Позже я поняла, что основную роль в разладе с Луиз сыграла мама: это она была тем, кем была, и это ее действия в результате разделили нас, но раньше я этого не понимала. Я винила себя. Мне по-прежнему тяжело было злиться на маму. Иногда я чувствовала, что во мне поднимаются эти эмоции, но когда я в конце концов писала ей, звонила по телефону или навещала, обычно гнев сходил на нет и сменялся жалостью.

В чем-то она неплохо приспособилась к тюремной жизни, однако мне все еще больно было думать, что она заперта там до конца жизни. Я продолжала регулярно ее навещать – обычно не реже раза в один или два месяца, – хотя наскребать деньги на поезд и иногда на дешевую гостиницу, если приходилось переночевать, часто бывало трудно. Каждое свидание начиналось и заканчивалось слезами, и ее слезы казались такими же искренними, как и мои. Распорядки в Дареме, особенно для заключенных категории A, могли разниться по прихоти тюремного начальства. Иногда они ощущались как относительно мягкие. А порой, из-за обнаруженных в камере наркотиков или общего подъема недовольства среди местной публики, распорядки ужесточались. Я была уверена, что временами, хотя мама была жесткой и ненавидела проявлять слабость по отношению к властям, ей было труднее, чем она мне рассказывала.

По тону некоторых ее писем об этом нельзя было догадаться; бывало, она писала о своей работе по изготовлению игрушек. Иногда, читая описание ее дня, можно было представить, что она находится не в тюрьме, а на некой фабрике или в далекой коммуне:

Время так быстро бежит, я встаю утром, принимаю душ, быстро выпиваю чашку чая и иду на работу. Возвращаюсь в свой блок около двенадцати дня, обедаю, забираю почту, пью кофе и курю с девчонками. Иногда пробую добраться до стиральной машины (это удается не всегда), но не успеваю и глазом моргнуть, как нужно возвращаться на работу! Прихожу обратно я в четыре, снова пью кофе, снова курю с девчонками, узнаю все последние новости, завариваю чай. Потом иду в зал с 17:15 до 18:15, затем еще одна чашка и сигарета (может, еще кто-то что-нибудь смешное расскажет), и до отбоя остается всего час!

Она ходила слушать разные лекции, по воскресеньям посещала церковь, «благодарила Бога за своих чудесных детей и прекрасных внуков!» и даже говорила со священником. Однако я часто думаю, что тон этих писем она выбирала, чтобы нарисовать красивую картинку ради моего спокойствия, а может, чтобы убедить себя в том, что все хорошо. Я знала, с каким успехом она может игнорировать реальность происходящего, и определенные нюансы, раскрывавшиеся во время свиданий или чтения других писем, создавали совсем другой образ. Через несколько лет ее заключения тюрьмой стал заведовать новый начальник, при котором режим стал еще строже, а вдобавок мама почувствовала к себе особенное отношение со стороны работников тюрьмы:

Ко мне относятся с еще большим презрением, чем всегда, в основном потому, что я так и буду настаивать на своей невиновности и никогда не соглашусь с этими обвинениями. Я не смирюсь, не стану сидеть и мило болтать с ними, не буду плохо себя вести, не буду доносить на других… Они не знают, что еще сделать со мной. А так как мне сказали, что я никогда не выйду на свободу, то они не могут угрожать мне тем, что увеличат мне срок или не выпустят! Им не удается наказывать меня за непослушание, потому что я просто всегда выполняю все правила, и поэтому они поступают со мной единственным способом, который у них остался, – проявляют полнейшее презрение! Совсем недавно меня подвергли ужасающим обыскам, вот поэтому мне и пришлось отправить все свои вещи тебе. Большую часть вещей я отдала после первого обыска, и в результате за мной установили круглосуточную слежку. Они сказали, что я странно себя веду. Это я-то веду себя странно?!

Из-за того, что она была заключенной категории A, ее камера подвергалась особо дотошному обыску, собаки обнюхивали все ее вещи, ее это очень расстраивало и злило. Однажды, пока шел этот обыск, ей пришлось ночевать с другим заключенным, а этого до тех пор никогда не происходило у тех, кто получил категорию A. Она сказала, что ей даже пришлось выпустить попугайчиков, потому что тот обыск был очень страшным. По сути, это звучало так, что при новом начальнике изменилось очень много правил, и вся тяжесть этих перемен легла на ее плечи, а ей это не нравилось – раньше она чувствовала себя в тюрьме гораздо спокойнее.