"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 551

Они были ужасными людьми во многих отношениях, но сделать такое со своей дочерью… Неудивительно, что он и мама были такими тихими, когда мы вернулись домой в тот день, когда Хезер была убита. И неудивительно, что впоследствии они казались уже другими людьми.

За годы тюремного заключения, пока я пыталась добиться правды насчет Хезер, мама дала мне понять, что заключила с папой нечто вроде устного договора – она не обращает внимания на все ужасные вещи, которые он творит с другими девушками, а за это он оставляет в покое своих собственных детей. Но если это правда, то их уговор же явно был нарушен, когда Хезер была убита! Если даже мама напрямую не участвовала в убийстве, она просто не должна была верить в эту чушь о том, как Хезер решила сбежать из дома. Она должна была знать о том, что он сделал с Хезер, – так почему тогда она не ушла из дома, забрав с собой оставшихся детей? Ведь ясно было, что, оставаясь с ним, она подвергала всех нас риску, что то же самое может случиться и с нами.

Иногда мне на ум приходит мысль о том, что убийство Хезер каким-то образом спасло меня. Повлияли ли эта травма и ужас ее смерти на маму с папой настолько сильно, что для них стало невозможным проделать то же самое с остальными детьми? Вполне вероятно. Правда, эта мысль никак не делает мою жизнь проще. Временами я чувствую себя чудовищно виноватой за то, что осталась в живых и что ее смерть помогла предотвратить мою собственную. Это еще одна часть того наследства, которое мне досталось от родителей.

Мама всегда настаивала, что ничего не знала об убийстве Хезер. И многие годы я продолжала ей верить: у нее больше никого не было, и в конце концов, она моя мама – я не хотела верить, что эти ужасные вещи могли быть правдой. Во время моих с ней свиданий в тюрьме всякий раз, когда речь заходила о Хезер, мама плакала. Даже сейчас я верю, что эти слезы были искренними: полицейские показывали ей фотографии того, что было найдено в могиле, и на одной из них, как рассказывала мама, была голова Хезер в мешке. Кажется, мама так и не оправилась от этого, и ее страдания всегда заставляли меня чувствовать себя виноватой в те моменты, когда я по-настоящему сомневалась в ее невиновности. А если мама не виновна в убийстве Хезер, то как я могла позволить себе думать, что она была виновата в других преступлениях? Я не могла так ее предать.

Когда останки Хезер были наконец выданы нам властями, мне пришлось организовывать похороны. В то время мама была еще под следствием в ожидании суда в Паклчёрч, но она дала мне советы по тому, как все устроить – хотя большинство решений были моими собственными. Я выбрала место и церковь, которые, я уверена, понравились бы Хезер, там было тихо и красиво. Священник вел себя по-доброму и поддерживал меня, даже когда я рассказала, кто мы. Он помог мне с организацией похорон и понял, насколько было важно, чтобы пресса не узнала об этом мероприятии. Я выбрала урну и настояла, чтобы только имя Хезер было написано на табличке и надгробии. Я не хотела, чтобы там была фамилия Уэст. Это бы осквернило ее память.

На похороны были приглашены только несколько близких друзей и родственников. В этот день шел небольшой дождь, а утром от источника неподалеку поднимался туман. Служба была короткой, но красивой. В своей надгробной речи священник обратился к юным годам Хезер и сказал, что она прожила очень короткую жизнь. Я почувствовала себя довольно уверенно и подумала, что продержусь так без слез весь день. Только когда подошла очередь органа и он заиграл выбранную мной рождественскую песнь The Holly and the Ivy – ее я и Хезер любили и часто пели вместе дома – я не сдержалась и зарыдала.

Выйдя из церкви, мы обогнули ее по извилистой тропинке и дошли до могилы на территории церковного кладбища. Ее опустили в землю, и я видела маленькую медную табличку с именем «Хезер», когда бросала землю в могилу. Я была рада уже тому, что она обрела новое место погребения, что она больше не считалась пропавшей и не лежала в саду на том месте, которое технически считалось нашим домом, но на деле было больше похоже на декорации из кошмарного сна.

Со временем мы установили надгробие. Надпись на нем выбрала мама:

Любовь никогда не умрет в наших сердцах.

Хезер была маминой дочерью, и в то время мне казалось важным, чтобы именно мама выбрала надпись на надгробии. Она даже хотела заплатить за все это и в конце концов поверила в то, что это сделала, хотя на самом деле у нее не было доступа к банковскому счету, и я заплатила сама без ее ведома. Какая-то часть меня сейчас испытывает отвращение к тому, что она принимала участие в этом событии, но я все еще помню, как она плакала в кровати, после того как Хезер исчезла, мне было трудно поверить в то, что мама не любила ее. Когда камень был установлен, я предложила отправить маме фотографию. В ответ она написала, что с радостью получила бы ее, и сказала, что думала обо мне, когда я отправилась на кладбище. Еще она сказала, что рада знать, где наконец упокоилась Хезер. Все поступки наподобие этих очень усложняют для меня способность верить в то, что она принимала участие в убийстве, и даже сейчас я сомневаюсь насчет этого. Но если это все-таки правда, а в глубине души я знаю, что это правда, то вот так крепко держаться за свою отговорку, говорить мне такие вещи, в то время как я хороню Хезер… это так жестоко, так хладнокровно просчитано. Но оглядываясь назад, сильнее всего мне грустно от того, что мама после всех этих слов, написанных про Хезер, возвращается к попугайчикам, которых так сильно любит:

Получается, я должна сделать из этого вывод: об этих волнистых попугайчиках она заботилась больше, чем когда-либо заботилась о нас.

Я все еще иногда навещаю Хезер, хотя для меня это очень тяжело. Помимо чувства горя и вопросов без ответа о том, что случилось с ней, я не могу выкинуть из головы все те ужасные вещи, которые папа говорил о ней после того, как она исчезла. Неужели ему было недостаточно того, что он уже с ней сделал? Правда ли, что он помимо совершенного хотел опорочить еще и ее имя? Тогда, притворяясь, что она жива, он прекрасно знал, что она убита, расчленена и похоронена в саду, а вещи ее выброшены, словно бесполезный мусор. Я никогда не смогу примириться с мыслью о том, как вообще можно убить своего собственного ребенка.

Одна из тех вещей, о которых я жалею больше всего, это то, что Хезер лишилась шанса прожить другую жизнь, по сравнению с той, что была у нее, пока она росла, – не смогла завести новую семью и родить своих собственных детей, как это смогла сделать я. Она так и не получила возможность сбежать и начать жизнь так, как она об этом мечтала. Я не просто чувствую вину за то, что выжила. Я чувствую, что мне нужно делать в своей жизни еще больше, чем я делаю сейчас, что мне каким-то образом нужно прожить жизнь не только за себя, но за нас обеих.

Хезер никогда не узнает, каково жить в лесу Дин, как она всегда мечтала: беззаботно, без чувства постоянной угрозы насилия, просто быть собой…

ЯБЖВЛД. «Я буду жить в лесу Дин…»

За все эти прошедшие годы был лишь один короткий счастливый период, когда я думала, что ей все-таки удалось сбежать.

Глава 8

Другие дома

Сегодня мама прислала мне стихотворение: «Ода Мэй». Всю свою жизнь я хотела, чтобы она любила меня, проявляла ко мне нежность и заботу – любая дочь хотела бы этого от матери, – и вот они. Она говорит, что любила меня как часть себя. Я чувствую, что этими словами она притягивает меня ближе к себе после стольких лет без любви…

Ирония исчезновения Хезер заключалась в том, что оно заставило меня сблизиться с мамой. У меня не было повода думать, что Хезер мертва, уж не говоря о том, что она была убита или что мама была к этому причастна, – все, что я видела, это мама, которая была очень расстроена тем, что дочь ушла из дома. Я видела ее плачущей и такой беспомощной, как еще никогда до этого, и это вызывало во мне чувства, которые я никогда до этого к ней не испытывала. Хотя я знала, что она была грубой и жестокой с Хезер и ничего не делала, чтобы остановить хищные сексуальные нападки папы, я думала, что таково ее искреннее сожаление о том, что случилось, и даже раскаяние в том, что она не справилась с ролью матери. Мне было жаль ее.