"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 547

Среди всех вещей, которые я больше всего любила в таких вот каникулах на выезде, было чувство принятия другими людьми, которые не считают, что с нами что-то не так. Они не дразнили нас и не приставали к нам. Для них мы казались нормальными, а не странной семейкой из дома на Кромвель-стрит.

Большинство наших отъездов из дома занимали один день. Иногда мы ездили в сафари-зоопарки. Мама с папой никогда себе бы этого не позволили, если бы им пришлось платить за всю семью, поэтому все дети должны были прятаться под покрывалами в задней части фургона, пока мама с папой расплачивались только за себя. Еще одним любимым местом для поездок был остров Барри. Мы могли добраться туда и вернуться домой в тот же день, а так как мама брала с собой сэндвичи и бутылочки с фруктовым компотом (нам никогда не покупали мороженое, рыбу с картошкой фри и тому подобное), то эти поездки обходились нам очень дешево.

Но самым любимым для большинства из нас местом для поездок был лес Дин. Папа знал его очень хорошо. И он находился не очень далеко от дома. Приехав туда, Хезер, Стив и я обычно старались скрыться от мамы с папой и часами гуляли сами по себе. Мы нарочно терялись, чтобы они не могли найти нас. Когда они все-таки нас находили, мама кричала на нас, но нам было все равно, ведь это приключение стоило того.

Я все еще люблю ездить за город, хотя жалею, что у меня со временем развилось нечто вроде фобии бывать вне дома. Думаю, ее причина – это страх, что меня узнают как одну из семьи Уэст, он никогда не оставлял меня с тех пор, как вся страна узнала о преступлениях. Но даже с учетом этого я люблю ощущать кожей свежий воздух, бывать в горах и чувствовать особую связь с лесом Дин.

Хезер еще сильнее чувствовала эту связь с лесом. Она любила там бывать. Каким-то образом у меня лучше получалось справляться со всеми ужасными событиями дома, чем у нее, но в том особом месте те ужасные тревоги и страдания, которые мучали ее, уходили прочь прямо на глазах, и она, казалось, снова приходила в себя. Однажды, когда мы вернулись домой, она стала писать на книгах и на тыльной стороне ладони буквы, которые выглядели загадочно для меня и Стива: ЯБЖВЛД.

Мы дразнили ее по этому поводу, думая, что это могут быть инициалы какого-нибудь мальчика, в которого она влюбилась. Но на самом деле эти буквы значили: «Я буду жить в лесу Дин».

Это была ее мечта – сделать именно так, когда она вырастет и будет свободна навсегда покинуть дом.

Теперь я не могу бывать там или даже думать об этом месте, не вспоминая, как сильно она хотела там жить, или же не размышляя о том, что она так и не смогла этого сделать.

Глава 7

Хезер

Мама написала, что любит меня. Что она всех нас очень подвела и знает об этом. Она хочет, чтобы я выражала ей свои эмоции, чтобы не держала их в себе. Она говорит, что я могу перестать ей писать, если захочу, теперь она сможет справиться и сама, что она уже чувствует себя лучше. Но она говорит это так, чтобы я поняла, что она еще во мне нуждается, чтобы напомнить мне, что в прошлом ей было очень плохо, чтобы сказать, что она не виновата в том, что происходило…

Когда мы с Хезер прожили примерно половину нашего юношества, в нашу жизнь вернулась Энн-Мари.

Ей к тому времени было уже почти двадцать лет, у нее был парень. Иногда они вдвоем заходили к нам и разговаривали с мамой и папой, сидя на кухне. В то время – и тем более, когда я только поняла, через какой ад ей пришлось пройти из-за мамы и папы, – я не могла понять, почему она вдруг захотела вернуться, уже сбежав из дома, где подвергалась такому бесчеловечному насилию. Но прошло уже много лет, и сейчас я, кажется, лучше понимаю, почему так произошло. Хоть она физически и сбежала от мамы с папой, эмоционально она осталась заложником того, что они творили с ней. Иногда я думаю, что эти события могли вызвать у нее нечто вроде стокгольмского синдрома. В конце концов, я чувствую, что нечто вроде этого произошло и со мной.

Насколько я могла видеть, ее беседы с мамой и папой проходили удивительно дружелюбно: я не видела ни гнева, ни напряжения между ними по поводу того, что Энн-Мари внезапно сбежала из дома. Однако остальным они особо не разрешали присоединяться к этим встречам, лишь только поздороваться. Было ясно, что мама с папой не хотят, чтобы мы поддерживали какое-то реальное общение с Энн-Мари. Я думаю, из-за того, чтобы пресечь проявления у нас тех же идей о бегстве. Но еще, мне кажется, они боялись, что Энн-Мари может предупредить нас – особенно меня и Хезер – о сексуальном насилии, которому они ее подвергали, пока она жила у нас в доме. Кроме того, они могли волноваться о том, что Хезер и я можем проговориться Энн-Мари о растущем сексуальном интересе папы в нашу сторону – а это могло заставить ее каким-либо образом вмешаться или даже сообщить в полицию.

Как я говорила раньше, она уже пыталась предупредить меня о насилии, которое могло случиться с нами, – как тем днем в бассейне, когда я сказала, что мы с Хезер пока что справляемся и отвлекаем папу достаточно долго, чтобы безопасно уйти прочь от него.

– Скорее всего, вы не сможете делать это всегда, – ответила она.

Когда я спросила, о чем она, Энн-Мари объяснила, что папа годами насиловал ее и применял разное другое сексуальное насилие, а мама помогала ему в этом. Я не была особенно шокирована ее словами о папе, но не хотела верить, что мать, которая явно была так добра и нежна с моими младшими братьями и сестрами, могла заниматься чем-то подобным, хотя мы все и страдали от ее побоев. А еще я знала, что у Энн-Мари очень враждебные отношения с мамой, так что пыталась объяснить себе это тем, что она наговаривает на маму со зла, – хотя я и не хотела огорчать Энн-Мари, высказывая эту мысль вслух.

Я и Хезер договорились уйти из дома, как только сможем это сделать, но официально мы были еще детьми, так что понимали: если мы сбежим из дома прежде, чем закончим школу, то нам придется бегать и прятаться не только от родителей, но и от властей. Мы знали, что нам нужно продержаться дома до тех пор, пока нам не исполнится шестнадцать. Меня не покидало – даже когда я достигла того возраста – беспокойство о том, что ждет моих младших братьев и сестер, когда я уйду из дома. Чувствовала ли Хезер то же самое, я не знаю, это мы с ней не обсуждали. Со временем она стала более замкнутой и подавленной, она не просто хотела – она нуждалась в том, чтобы уйти отсюда как можно скорее.

Еще в то время я начала понимать – потому что видела, как это выглядит и работает в случае с Энн-Мари, которая приводила своего парня домой на встречи с мамой и папой, – что это же может служить определенной защитой от папиных домогательств. Это был сигнал для него, что она больше не живет в их семье и больше не беспомощна перед теми ужасными вещами, которыми он занимался с ней много лет. Она четко давала понять, что больше не принадлежит ему как сексуальный партнер, как он извращенно привык ее воспринимать.

Как будто для того, чтобы еще больше усилить эту мысль, вскоре после этого своего появления Энн-Мари вышла замуж за своего парня, и у них родилась дочь. Так папа стал дедушкой. Похоже, его это радовало. Если у него и были пожелания насчет будущей жизни своих дочерей, то они заключались в том, что мы должны «плодиться» и родить столько же детей, сколько было у него с мамой.

– Делайте детей, вот зачем вы рождены, – говорил он. – И чем больше, тем лучше!

В то же время папины приставания ко мне и Хезер неуклонно становились все хуже и хуже. Его частые замечания о том, что у отца есть право «первым войти в свою дочь» казались шуткой, когда мы были моложе, но сейчас, когда мы вступили в период полового созревания, они уже выглядели как угроза. Он все еще ухмылялся или усмехался, когда заговаривал об этом, но как будто хотел дать понять нам: нет сомнений в том, случится это или нет, это уже вопрос времени.