"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 542

– Смотри, я ношу ботинки покойника! – говорил он, танцуя в них на кухне. – Чего добру пропадать!

Это была одна из любимых папиных поговорок.

Не только он носил одежду, которая до этого принадлежала умершему человеку. На суде выяснилось, что обеспокоенные родители Линды Гоф, одной из жертв, пришли к маме и папе спросить, не видели ли они ее, потому что она пропала, а они слышали, будто бы она недолго жила у нас. Мама открыла дверь и сказала им, что не знает никого по имени Линда Гоф. Но когда родители уже уходили, то заметили, что на маме кофта, точь-в-точь как одна из тех, которые носила Линда. Мать Линды сказала об этом и спросила маму, точно ли она уверена, что Линда никогда не была здесь. «Совершенно точно», – ответила ей мама. Взволнованные родители больше не возражали ей и отправились дальше, озадаченные, но ничего не подозревающие.

На одном из верхних этажей дома на Кромвель-стрит был шкаф, который Стив, Хезер и я обнаружили, когда мне было около восьми лет. Он был забит женской одеждой и обувью. Мы любили наряжаться в нее и так играть. Это было весело, а мама – если была в хорошем настроении, – похоже, была не против. Обычно она не давала нам носить девчачью одежду, а в этом шкафу была юбка, которую я полюбила. Она была мне великовата, поэтому я подворачивала ее и носила, когда мы не играли. В ней я чувствовала себя элегантной и наконец-то могла помодничать. Лишь намного позже я осознала, что в этом шкафу лежали вещи девушек, которых мама и папа убили в этом доме, а одежду решили сохранить.

«Чего добру пропадать!»

Когда я сейчас думаю об этом, то вся начинаю чесаться. Я не могу даже представить, о чем мама думала, когда видела, что мы ходим в той самой одежде.

Я не особо верю в привидения, но порой, когда я и Хезер были в ванной – это была пристройка, которую соорудил папа, – мы чувствовали там еще чье-то присутствие. В воздухе ощущалась странная прохлада, причину которой мы не могли понять. Чаще всего это объяснялось тем, что папа построил это помещение не совсем правильно, и там было прохладно и сыро, но временами у нас появлялось ощущение, что с нами и правда есть кто-то еще. И гораздо позже я узнала, что одна из жертв была похоронена под этой ванной.

Это случилось примерно в то же время, когда впервые кто-то из детей устроил побег из дома. В три часа утра, все тщательно спланировав, Энн-Мари проснулась, взяла небольшую сумку с вещами, прокралась по лестнице, вышла на улицу через парадную дверь и убежала. Ей было шестнадцать, и она не до конца представляла себе, что будет делать дальше. Ей оставалось лишь положиться на удачу на улицах Глостера или найти друга, который ее приютит. Позже в тот день мама с папой пришли в ее комнату, сорвали плакаты с Элвисом, собрали все ее вещи и одежду и выбросили их.

– Энн-Мари пропала, – сказал папа.

– Куда?

– Да хер ее знает, Мэй! – сказала мама. – И больше нас об этом не спрашивай!

Она была старшей из живых на тот момент папиных детей, мама знала ее, когда та была еще маленькой девочкой, и все же никто из них, казалось, ни секунды не переживает, куда она пошла. Даже хорошо зная своих родителей, я не могла понять, как они могут быть такими бесчувственными.

Казалось, будто что-то закончилось, хотя я понятия не имела, что именно. И совершенно не знала, что первые восемь лет моей жизни – с момента переезда на Кромвель-стрит в 1972 году до ухода Энн-Мари оттуда – порядка восьми девушек подверглись здесь сексуальному нападению, погибли в муках и были похоронены под полом или в саду.

Я знаю, что Энн-Мари до сих пор верит в то, что если бы вовремя не сбежала, то ее ждала точно такая же судьба, как и этих жертв.

Глава 6

Семья

Сегодня в ее письме говорилось больше про папу. Она называет его «Уэст» – зачем? Кого она хочет обмануть? Она объясняет это тем, что он превратил ее в проститутку, и полицейские не обращали внимания на ее просьбы о помощи. Я не знаю, верить ли ей, когда она говорит, что постоянно пыталась сообщить людям о насилии, которое там творилось. Она говорит, что часами оставляла детей без присмотра, пока занималась сексом за деньги, и из-за этого в полиции считали ее извращенкой, которая недостойна воспитывать детей. Что волнует меня, так это то, что мы, ее дети, видели в ней только мать. Она просто была нашей мамой…

Я не знала, что убийства в доме начались, пока я росла, и точно так же не знала, что они прервались, но это действительно так. Прошло восемь лет, прежде чем случилось очередное убийство, и оно вызвало у меня чувство утраты, которое не проходит всю мою жизнь: жертвой стала моя сестра Хезер.

Конечно, другие убийства могли происходить вне нашего дома, тела они могли закапывать в полях Мач-Маркл или где-то еще. Я читала, что у экспертов по серийным убийцам есть такое мнение: для людей такого типа очень необычно перестать убивать на долгое время. Но не было найдено никаких доказательств, что за эти восемь лет родители были как-то связаны с убийствами.

Некоторые предполагают, что убийства прекратились из-за того, что мама с папой перестали сдавать комнаты жильцам. Вступили в силу новые законы, регулирующие пожарную безопасность, а также подачу газа и электричества в тех домах, где сдаются комнаты в аренду. Если бы они продолжали сдавать комнаты, папе пришлось бы делать ремонт и многое менять в доме. Это могло им дорого обойтись и привело бы к проверкам властей, а этого родители хотели избежать. К тому времени дом был уже полон страшных секретов.

Возможно, были и другие причины, по которым они захотели закрыть ту мрачную главу своей жизни в доме 25 на Кромвель-стрит. Возможно, они чувствовали, что продолжать все это слишком рискованно или же просто они устали от своих сложных и вызывающих ужас приключений с девушками. Кроме того, они даже могли забеспокоиться, что Хезер, Стив и я взрослеем и больше понимаем об окружающем мире, а поэтому можем догадаться о том, что происходит у нас под носом, и кому-нибудь рассказать об этом.

Так что жизнь в доме продолжалась – такая же странная и жестокая, как и раньше, но в ней хотя бы появилась тень некой нормальности, с семейными поездками за город и даже к морю. Мама все также срывалась на нас, но случались и веселые моменты. Папа особенно любил гримасничать. Он называл себя «Тедди» и пел глупые песенки. Одна из них начиналась словами: «Я маленький придурок!» Он был в комбинезоне, и пока скакал по комнате, мелочь звенела у него в карманах. Он очень смешил этим нас.

У него начался новый дурашливый этап, когда он стал вести себя, словно «святоша», как он сам это называл. Всегда, когда он видел нас, он говорил: «Благословляю, дитя мое», – и делал крестное знамение.

Рядом с кухней была комната для стирки с тремя стиральными машинами, которые папа откуда-то своровал. Однажды я застала его там стоящим на стремянке, он менял лампу дневного света.

– Мэй, зайди на минутку!

Я зашла.

– А теперь не двигайся.

И он стал махать перегоревшей длинной лампой вокруг меня, словно посвящал меня в рыцари.

– Благословляю, дитя мое! Благословляю тебя!

Однако нечаянно он треснул меня по голове этой лампой. Она разлетелась, и белый порошок внутри нее обсыпал меня с ног до головы. Папа спрыгнул со стремянки и выглядел искренне взволнованным. Он приобнял меня и спросил, в порядке ли я. Когда он понял, что ничего не случилось, мы оба прыснули со смеху.

Мама не была такой же смешной, как папа, но у нее все же было чувство юмора. Часто это были детские шуточки, они остались у нее и в тюрьме, их полно было в письмах от нее. Например: