"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 521
— Рэнди говорит, ты можешь к нему зайти.
Когда я передавал Рэнди заявление, у меня дрожали руки.
— Что с тобой такое, дружище? — спросил он.
— Я не знаю… не знаю, как мне поступить, — запинаясь, начал я. — У меня вся жизнь идет под откос, но я не могу ничего поделать. Я увольняюсь, чтобы не мешать работе нашего департамента.
В глазах у меня стояли слезы.
— Ты хороший друг и прекрасный человек, — сказал он. — Не может все быть так плохо. Давай-ка успокойся, и мы вместе придумаем выход. Тебе не надо увольняться. Ты столько трудился, чтобы получить это место. Ты обошел стольких конкурентов и с работой справляешься отлично.
— Нет, все не так. Мой отец задумал нечто ужасное, и если об этом узнают, это повредит репутации всего отдела. Я не могу тут оставаться.
— Ты что-то натворил?
— Нет, но отец собирается отомстить мне.
— Я на твоей стороне, и главный босс тоже. Если ты не сделал ничего плохого, мы будем стоять за тебя. Но тебе тоже надо поверить в свои силы. Я слышал о выходках твоего отца от одного из наших ребят. Да и Энн говорила, что тревожится за тебя. Но ведь он вышел на пенсию по инвалидности? Он не может причинить тебе вреда.
— О, если бы это было правдой!
— Ты слишком устал и перенервничал. Мой тебе совет — успокойся и подумай о своем будущем без страха. Тогда ты сможешь принять разумное решение. Я не принимаю твое увольнение, и секретарь Блок тоже. Сейчас ты не можешь думать ясно. Работай спокойно, не высовывайся, и через пару недель мы еще раз поговорим.
— Но…
— Никаких «но»! Иди работай и последуй моему совету. Я всегда тебя поддержу — не забывай об этом.
Когда я вернулся к себе за стол, Фрэн схватил меня за руку:
— Эй, приятель, ты в порядке? Что это за пакет ты мне оставил?
— Не могу тебе сказать. Пожалуйста, верни его мне. Ты хороший друг, но сейчас я не могу ничего объяснить. Извини!
День тянулся еле-еле, минута за минутой. Я ожидал худшего. Вдруг отец явится ко мне на работу? Вдруг наставит на меня пистолет?
После обеда Энн прошла ко мне между столов с бледным лицом и широко распахнутыми глазами.
— Твой отец звонит!
Я вскочил и поспешил в ближайший пустой кабинет.
— Я возьму трубку там. Энн, спасибо за все!
— С тобой все будет нормально?
— Я не знаю.
Закрыв за собой дверь, я посмотрел на желтую лампочку на телефонном аппарате. Пот снова потек у меня по спине. Я сел за стол и медленно поднял трубку.
— Я до тебя доберусь, — раздался в трубке глухой, угрожающий отцовский голос. — Ты ничего не добился! Твоя глупая выходка меня не остановит. Ты, мальчишка, связался со взрослым мужчиной. Ничего не кончено, дружок. И ты это знаешь. Будь осторожен, потому что я иду за тобой. Ты чертов…
Я повесил трубку, зная, что он будет говорить еще несколько мгновений, прежде чем поймет, что линия отключилась. На меня снизошло спокойствие. Вместо того чтобы храбриться, как обычно, я наконец отказался выслушивать его угрозы.
Игнорирование было для отца худшим из оскорблений. Откинувшись на спинку стула, я испустил глубокий вздох. Левая рука у меня тряслась, свидетельствуя о том, насколько страх еще силен во мне.
Салли позвонила неделю спустя.
— Отец подкараулил меня сегодня утром на парковке школы. Он ждал, пока я приеду. Я не узнала его машину — он был не на «Капри». Я так испугалась, Дэвид!
Она начала плакать.
— Он сказал, что ты ему больше не сын, и если еще хоть раз попытаешься ему навредить, то поплатишься жизнью. Я тоже его предала, и если снова так поступлю, то сильно об этом пожалею.
— Мне очень жаль, Салли!
— Он спросил, знаю ли я про письма, которые ты написал, и про то, отправил ты их или нет. Переспрашивал раза три, не меньше. Я повторяла, что не понимаю, о чем он.
— Хорошо, значит, угроза сработала, — ответил я. — Письма — это страховка на тот случай, если он попытается навредить Моне или тебе. Может, когда-нибудь я все расскажу — но пока давай забудем об этом, ладно?
— Я попробую, но, по-моему, он никогда не оставит нас в покое.
— Оставит, если мы перестанем ему уступать.
— Проще сказать, чем сделать. Он часто бывает в Хаттерасе и может в любой момент нагрянуть ко мне домой или в школу.
В слезах, Салли повесила трубку. Отец по-прежнему имел власть над ней. Мне было больно от того, что мой план не удался — ничего не изменилось. Отец будет и дальше преследовать нас.
Я продолжал работать, но отец еще не закончил со мной, что бы он там ни сказал Салли. В следующие несколько дней Мона неоднократно звонила и ей, и мне, упрекая за то, что мы не уважаем и не ценим наших любящих родителей.
— Ваш отец просит так мало взамен на свою любовь и преданность длиной в целую жизнь! Он вырастил вас и избавил от психически больной матери, которая пыталась вам навредить. Самое малое, что вы можете сделать, — это помочь ему, если он просит.
Боже, какая ирония!
Две недели я прожил у своего приятеля. Куда бы я ни шел, мне все время хотелось оглянуться. Я постоянно ожидал от отца следующего шага.
Вернувшись домой, я установил на дверь задвижку и устроился на ночь в спальном мешке на кухне. Проснувшись на рассвете, я сразу выехал на работу и уже там пробежал свои обычные пять миль и принял душ.
В тот день я засиделся в офисе допоздна, а когда приехал домой, то оставил машину в нескольких кварталах и прошел остаток пути пешком. Ночью я спал при свете.
Я спрятал под подоконником пистолет. Положил камни у входной двери так, чтобы сразу понять, не открывал ли ее кто-нибудь в мое отсутствие.
Я познакомился с соседом напротив, пенсионером, который дни напролет сидел у окна, и попросил его приглядывать за моим домом.
На работе меня несколько раз спрашивали, почему я такой напряженный — как параноик. Естественно, я не мог ничего ответить.
Отец не исполнил свой план, но довел меня до того, что жизнь стала мне не в радость. Я постоянно опасался нового нападения, и не только физического, но и такого, которое положит конец моей карьере.
Пока что у нас была ничья.
Но кто же в конце концов победит?
Лето началось и закончилось, а вестей от отца не поступало. Ближе к Рождеству я немного успокоился. Прошел еще год — от него по-прежнему ничего.
Потом, холодным пасмурным днем в конце января 1983 года, Энн прошла к моему столу и негромко сказала:
— Твой отец звонит. Хочешь с ним поговорить?
— Нет, но все равно придется.
Над бровями у меня тут же выступил пот, а левая рука затряслась.
Голос его был таким же грубым, как раньше.
— Твоя старшая сестра совсем потеряла ко мне уважение, и Салли не лучше ее. Да и братец нисколько не помогает.
Получалось, что на тот момент я был для него лучшим из нас четверых. Я хмыкнул, осознав всю абсурдность ситуации.
— Я не получаю никакой благодарности за то, что всем ради вас пожертвовал, особенно когда избавился от этой чертовой суки, вашей мамаши. Никто даже не навещает меня.
Он вел себя так, будто мы с ним общались регулярно. То ли он забыл наш предыдущий разговор, то ли хотел притвориться, что ничего не было — ни его плана убить Мону, ни моей попытки его остановить.
Что и говорить, настоящий Кроу.
После пятнадцати минут сплошных жалоб отец сказал:
— Ты единственный, с кем я могу поговорить. Не пропадай. Почему это я должен звонить тебе?
На следующей неделе у мамы был день рождения. Мы с ней не разговаривали с моего визита в Альбукерке почти шесть лет назад, поэтому я решил воспользоваться случаем и попытаться возобновить наши отношения.
— У меня нет твоего телефона и адреса. И телефонов других детей тоже нет, — начала она своим обычным недовольным голосом. — Если ты не хочешь со мной общаться, больше мне никогда не звони.