Старая кость. Весна (СИ), стр. 19
Стены были заклеены рисунками и фотографиями от пола до потолка, ни кусочка обоев. Девочка и знать не знала, что Ивана рисует, к тому же так славно. Там было всё, от набросков до полноценных картин, но даже в полутьме не составляло труда разглядеть – изображенное было мрачным и страшным. Чудовища, черепа и скелеты, изломанные лица, зубастые звери. И тут её взгляд вырвал из темноты недавний рисунок.
Лёля уставилась на него, обомлев. Темная женщина в лодке среди языков пламени, точно такая же, какую она увидела сегодня во сне. Не бывает таких совпадений.
Она не вынесла, потянулась через Ивану, сорвала листок со стены и уткнулась в него как безумная. Слишком похоже, слишком невозможно похоже.
Ивана дёрнулась от неожиданности. Она отвыкла показывать людям рисунки, и ей немедленно стало неловко. Вдруг гостья посчитает их странными и некрасивыми.
– Откуда ты… – Лёля прошептала, едва ворочая языком. – Где ты это увидела?
Она развернула листок.
Холод прошил Ивану от позвоночника вниз. Почему именно этот рисунок.
– Я… не знаю. Я не помню, когда его рисовала. Просто нашла сегодня возле кровати.
Лёля подняла на неё огромные, полные тревоги глаза. В первый раз Ивана заметила, насколько они голубые.
– Мне это снилось.
– Что?..
Девочки замолчали, глядя друг на дружку будто впервые увидели. Бледные, испуганные и несчастные.
– Мне снятся странные вещи с тех пор, как я познакомилась с бабушкой. И то, что ты нарисовала, я видела сегодня во сне.
Лёля зажмурилась и на одном дыхании рассказала и про лабиринт, и про лес, и про странный заброшенный дом.
– Мне так страшно.
Ивана не знала, что сказать или сделать. О поисках источника и думать забыла.
– Нам надо вернуться к бабушке и расспросить. Она к этому точно причастна.
– Я боюсь.
– Так тем более. Бабушка сможет помочь.
Лёля опустила глаза.
– Я её и боюсь.
Ивана опешила.
– Чего бояться, она же хорошая.
– Ты не видела её в деле…
Лёля всё ещё не решалась говорить об увиденном. Но чем больше думала, тем страшней становилось.
– Пойдём, пожалуйста, – Ивана внезапно смягчилась. – Вместе страшно не будет.
Женщина в лодке полыхала на белой бумаге. Будто живая.
Лёля вздохнула.
– Пойдём.
Ведьма открыла не сразу, девочки уже отчаялись ждать. Чернее тучи, она прошла в кухню, не проронив ни слова, кутаясь в мохнатую шаль. Зверье попряталось по углам, только Серый промелькнул где-то за полками, не подав виду, что заметил, как кто-то пришел.
– Бабушка, нам нужно кое-что вам рассказать.
Ивана протянула рисунок.
Ведьма устало глянула на бумагу и побледнела. Вырвала листочек из рук. Девочки вздрогнули, одновременно увидев, как по её щекам градинами катятся слёзы.
– Откуда…
Иване стало не по себе. Что с этим рисунком, что все на него так реагируют.
– Бабушка, – Лёля нервно теребила в руках край футболки. – Вы знаете, кто это? Я видела это во сне.
Эмоции были сильнее ведьмы. Она будто пыталась ответить, но слёзы сдавливали её горло. Ивана вздохнула.
– Я нарисовала её. Но совершенно не помню, как и когда.
Что-то творилось с ведьмой неладное. Плечи дрожали, лист бумаги в руках ходил ходуном. И пока девочки жались друг к другу, не понимая, как успокоить старушку, к ним пришел кот.
Серый тенью проскользнул под ногами и взгромоздился на стол. В зубах он зажал альбом, который Ивана оставила в комнате. Ведьма перевела дыхание, прижала рисунок к груди и пробормотала:
– Тебе-то что нужно?
Кот ткнул альбом прямо ей в руки. Только ведьма его забрала, Серый клацнул зубами, нахмурился и заговорил глухим человеческим голосом.
– Посмотррри. Там много таких каррртинок.
Удивляться уже не было сил. Девочки переглянулись, Ивана нервно обхватила себя руками, её начинало морозить. Она не помнила, чтобы касалась альбома после того, как в первый день во дворе наскоро набросала кошачий портрет.
Ведьма дрожащими руками перелистнула страницы. Пока в её пальцах шелестела бумага, старушка белела и всё шире открывала глаза. Наконец она подняла взгляд на Ивану, впервые за вечер.
– Ты всё это нарисовала?
Девушку заполняла едкая паника. Её альбом, её рукой и заполненный, и штрихи, и мазки, всё её. Но она не помнит ни одного из рисунков.
– Я не помню…
Серый гулко ударил хвостом по столу.
– Она рррисовала во сне. С закрррытыми глазами, не пррросыпаясь.
– Кто там на рисунках?
Ведьма утерла слёзы краешком шали, оглядела кота и девчонок и тяжко опустилась за стол.
– Видимо, мне придется всё рассказать. Девушка в лодке моя сестра. А та, что в альбоме, в венке… – она замялась. – Та, что в венке – это я.
Мир был в самом начале времен.
Ясное солнце проходило свои первые обороты по небу, месяц был молод, и первые люди только-только родились. Над землей уже вступили на царствие боги.
В небесных садах проводили дни три царевны-сестры. Старшая – Жива, румяная будто яблоко, Морена – средняя, с косами чернее беззвездной ночи, и младшая, Леля, нежная как рассвет. Они пели так сладко, что им вторили птицы, танцевали столь легко и привольно, что там, где ступали, в чашах следов распускались цветы. Каждый день бы похож на вчерашний, и каждый день был прекрасен.
Так жили они, горя не зная, покуда Зверь не явился в их сад. Громадный и страшный, выше звезд, рогами пронзающий небо, ноги его в три обхвата с булатным копытом, медная чешуя горела огнем. Зверь вошел в сад небесный и, увидев сестёр, не сумел удержаться. Захотел всеми ими владеть.
А нежные сестры подошли к нему, не ведая страха, не зная, что тварь живая может нести им беду. Зверь сгреб их когтистой лапой, сразу троих, и тотчас провалился сквозь землю.
В подземелье царила вечная ночь. Сквозь трещины и проломы рвался огонь, освещая пещеры, танцуя алыми бликами в осколках вплавленной в камень слюды.
Сёстрам, томящимся взаперти, с каждым часом становилось всё хуже. Выламывались их кости, позвонки сквозь кожу прорастали шипами, ногти обращались когтями, зубы – клыками. Сёстры выли, царапали стены и падали об пол, рыдали и звали на помощь. Никто не пришел. Сёстры медленно обращались в чудовищ.
Зверь явился к ним, когда царевны уже не ждали пощады. Хлестнул шипастым хвостом и потребовал верной службы в обмен на призрачно свободную жизнь и бессмертие. Не помня себя от боли, скуля и плача, они согласились.
Сёстры вышли из тёмного плена жуткими чудищами. Непривычные к новым телам, они ползли по земле, загребали когтями по мертвому камню, заметали хвостами. И хотели бы скрыться, сбежать, вырваться из-под ужасного гнета, но великая воля Зверя слишком сильно над ними довлела. С каждым днём они всё больше забывали себя.
Первой сдалась некогда прекрасная Жива. Её сознание угасло будто крохотный уголёк, уступив место животной чудовищной жажде. С воем она бродила в скалистых ущельях, и думать забыла и о сёстрах, и о царстве небесном.
Леля ещё боролась, но сил почти не осталось. Остатки былого разума таяли, укрытые тьмой. Ночами она билась о камни, выворачивалась наизнанку, но выскрести себя из чудовища уже не могла.
Морена была самой сильной и самой настырной. Как ни жрала её черная сущность, она всё держалась, и всё ещё помнила и небо, и себя, и сестёр.
Безумие окутывало их с головой, проедало на сердце глубокие чёрные язвы, не оставляя надежды однажды вернуться домой.
В царстве небесном пропажа сестёр не прошла незаметно. Их искали повсюду, не смыкая глаз, и отыскать не могли. Слёзы матушки реками проливались на землю, вспарывали горам хребты глубокими руслами. Гнев отца громовыми раскатами разрывал облака. И земное, и небесное царства погрузились в печаль.
Осталось лишь царство подземное, где сестёр ещё не искали. Наводненное всевозможными чудищами, нечистями и бесами, оно до полусмерти пугало жителей верхних миров. Но сердце матери не знало покоя, и она решилась спуститься. За огненной рекой, за каленым мостом ступила матушка в подземелье.