Прости меня, отец, стр. 43

– Нет нужды трогать себя, красавица, – шепчет он, покусывая мочку моего уха, посылая разряды удовольствия сквозь меня. – Не тогда, когда я рядом, – его слова – это приказ, обещание.

Губы Романа в дюйме от моей кожи, тепло его дыхания остается, когда он слегка отстраняется, его взгляд пылкий и упорный. Стук сердца отдается у меня в ушах. Каждое прикосновение его кольца ощущается как клеймо, означающее, что я принадлежу ему.

– Роман, – начинаю я, но мой голос слаб, дыхание сбивается.

– Продолжай повторять мое имя, Иден, – шепчет он, его тон одновременно требовательный и отчаянный, будто ему так же необходимо услышать это, как мне – сказать. Его пальцы возятся с пуговицами рубашки, каждая расстегивается мучительно медленно. – Шепчи его, кричи. Просто дай мне услышать свой прекрасный голос. Он никогда не надоест мне.

От его слов по спине бегут мурашки, и я почти поддаюсь, почти позволяю последней пуговице расстегнуться, когда внезапное желание разобраться заставляет меня сжать его руку, останавливая. Я смотрю ему в глаза, пытаясь найти Романа, которого, как я думала, я знала, под обжигающим желанием, туманящим его взгляд.

– Мой отец… – эти слова – жестокое напоминание о перевернутом мире, который ждет нас снаружи.

– Хочет, чтобы я доказал, что ты нетронута, чиста, – Роман выплевывает эти слова, будто оно жжет его язык. – Он уверен, если у тебя… потечет кровь… во время какого-то извращенческого ритуала, то это будет значить, что ты еще не запятнана грехом.

– Но я не… – признаюсь я, мой голос дрожит.

– Я знаю, – говорит Роман сквозь сжатые зубы, едва сдерживая гнев. – Но он верит, что если у тебя пойдет кровь во время… Я даже не знаю… ритуала или какого-то наказания, может быть? Это докажет ему, что ты невинна, что ты все еще… чиста в его извращенном понятии.

От этой мысли мне становится противно, тяжесть того, на что он намекает, сдавливает мне грудь. Пальцы Романа висят над последней пуговицей, его кольцо холодит кожу. Несмотря на то что напряжение между нами усиливается, он не собирается снимать кольцо, и ужасающее понимание приходит ко мне.

– Тогда сделай так, чтобы кровь пошла, Роман, – говорю я, в моем голосе сталь, хотя от страха сжимает горло.

Он останавливается, ищет мой взгляд, любой знак того, что я не имела в виду того, что сказала. Секунды тянутся, и я могу видеть боль в его глазах, отчаянное нежелание вредить мне, пусть он и попался в сеть ненормальных требований моего отца.

– Иден… – его голос надламывается, но я остаюсь твердой, зная, что все, что произойдет, повлияет не только на нас двоих.

Я выдерживаю его взгляд не моргая, слова висят между нами как вызов, просьба, капитуляция – все вместе. Решение за ним, и комната будто затаила дыхание, ожидая, что произойдет.

– Или я выхожу отсюда, чтобы встретиться с Зои и Лукой…

Прежде чем я успеваю закончить, его губы накрывают мои, прерывая угрозу настолько яростным поцелуем, что у меня сбивается дыхание. Последняя пуговица на моей рубашке поддается его силе, и ткань соскальзывает на пол, забытая. Закинув мои руки себе на шею, он поднимает меня на стол за петли на джинсах, прижимая меня к себе; его твердый член давит на мое бедро, посылая дрожь желания по всему телу.

Когда его рука движется к кольцу, символу всего, за что он пытается держаться, я вновь прижимаю его руку к столу, не позволяя, чтобы этот момент был запятнан виной.

– Не…

– Отпусти, – шипит он, в его глазах пылает огонь. – И надень на себя, – закипает он, крепче сжимая мой подбородок. – Я хочу, чтобы моя преданность тебе была равна моей преданности Господу, Иден, – шепчет Роман, его голос дрожит от нескрываемых эмоций. Он освобождает палец от кольца и поднимает его перед моей протянутой рукой. – Я буду целовать землю, по которой ты ходишь, Иден Фолкнер, пока ты сможешь удерживать демонов, идущих за мной следом, – шепчет он, его дыхание обжигает мою кожу. – Ты уверена, что выдержишь? – спрашивает он, встречаясь взглядом со мной, разыскивая хоть толику сомнения.

– Надевай проклятое кольцо, Роман, – резко говорю я, наклоняясь, пока наши лица не оказываются напротив.

Без колебаний он надевает кольцо мне на палец, оно ощущается чужим, тяжелым и все же правильным. Быстрым движением он разворачивает меня, пока я не прижимаюсь спиной к его груди, и наклоняет меня над столом. Одним движением он стягивает с меня штаны, затем крепко берет рукой за волосы.

Роман замирает, пожирая глазами вид перед собой, напряжение ощутимо искрит между нами. Его штаны остаются на нем – символ сдержанности, который едва ли мог его остановить.

– Что ты?..

– Я не буду трахать тебя в доме Господа, – шепчет Роман низким и опасным голосом. – Не своим членом, по крайней мере.

Он тянется к книжному шкафу и обхватывает пальцами мраморную статуэтку Эйфелевой башни с вытянутым гладким основанием.

– Следующий урок, – шепчет он, осматривая длинный конец мраморной статуэтки. – В прошлый раз было шесть дюймов, теперь семь, – он улыбается, его глаза темны от желания. – Всего два дюйма, и ты будешь готова ко мне, – предупреждает он, его слова – мучительное обещание.

Он тянется за небольшой бутылочкой на полке, держит ее так, чтобы я видела – флакон святой воды.

Неторопливо он льет святую воду на фигурку Эйфелевой башне, позволяя ей капать на мой позвоночник. Прохладная жидкость течет между лопаток, по спине, и, наконец, по моим складочкам, где смешивается с теплой влагой; мой клитор пульсирует от предвкушения.

– Вот, – шепчет он, его дыхание согревает мое ухо. – Я тебя благословил, – насмехается он, стягивая с меня белье, обнажая полностью. Его палец нарочито медленно скользит по теплой коже, дразня, его прикосновение – одновременно обещание и угроза.

– Хотя это было необязательно, да? – шепчет он, касаясь гладким концом фигурки моих складочек, дразня основанием у входа.

– Какое там у тебя стоп-слово, мой ангел? – спрашивает он; мой лоб прижат к столу.

Я кусаю себя за щеку, подавляя смешок.

– Покайтесь, отец, – усмехаюсь я, изогнувшись, чтобы видеть его, его рука все еще в моих волосах. – Это мое стоп-слово.

Мягкий вздох срывается с его губ, смесь веселья и чего-то более темного, первобытного:

– Нам придется немало каяться после этого.

Неторопливо он входит концом Эйфелевой башни в меня, я издаю стон, и звук многократно отражается в пустой комнате. Роман сжимает волосы сильнее, тянет на себя, входя глубже, гладкий мрамор растягивает меня так, что поджимаются пальцы. Мое тело выгибается, грудь вжимается в холодное дерево, пока я собираюсь с духом, чувствуя, как тяжесть фигурки заполняет меня дюйм за дюймом.

Я резко вздыхаю, смесь удовольствия и боли посылает взрывные волны сквозь мое тело. Все семь дюймов уже внутри, и Роман останавливается, давая мне почувствовать каждый дюйм, прежде чем медленно начинает вытаскивать его назад.

– Хорошая девочка, – шепчет Роман, его голос полон удовлетворения, когда он видит, как я извиваюсь под ним. – Теперь переходим к интересному.

Он вталкивает статуэтку обратно с силой, которая заставляет меня закричать, мои руки сжимают края стола так, будто от этого зависит моя жизнь. Роман не сдерживается, быстрыми и уверенными движениями погружает ее в меня с интенсивностью, которая заставляет голову кружиться, мое тело где-то между раем и адом.

– Роман, – я хватаю ртом воздух, имя срывается с губ как молитва, тело трепещет от каждого толчка.

– Вот так, мой ангел, – рычит он, свободной рукой зажимая мой рот, заглушая стоны, и не снижает темп. – Бери. Бери все.

Звук мрамора, двигающегося туда-сюда, скользкого от моего возбуждения, заполняет комнату, чувства переполняют меня, когда Роман доводит меня до безумия, толкая к пределу того, что я могу перенести.

– Покайтесь, – шепчу я в его ладонь, мой голос не громче вздоха.

– Не сейчас, – шипит он, его ладонь перемещается от моего рта к горлу, сжимая так, что я вижу звезды. – Не раньше, чем ты станешь кричать мое имя.