Прости меня, отец, стр. 39

– Ты поймешь, где твое место, Иден, – шипит он, его голос источает ярость, когда он хватает меня за руку, дергая на себя.

Его хватка становится сильнее, и я чувствую, как острый край ключей от машины впивается в мою кожу, когда он проводит ими по моему запястью, оставляя жгучий порез. Я сдерживаю крик, слезы наворачиваются на глаза, но я не позволю ему увидеть, как я ломаюсь.

Когда он наконец отпускает меня, я отступаю, баюкая свою ноющую щеку и окровавленное запястье. Все вокруг меня кажется размытым и нереальным, будто бы я смотрю на мир со стороны.

– Ты просидишь в машине всю мессу, – приказывает он, его голос холоден и лишен чувств. – И когда мы будем дома, ты сразу же пойдешь в мою комнату.

Я не отвечаю. Я не могу. Все, о чем я могу думать, это Эйден и то, как я не смогла его защитить. Но когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в церковь, я замечаю Романа, стоящего у входа, его взгляд встречается с моим. На его лице заметен страх, немая мольба, которая говорит мне, что он прекрасно понимает, что происходит, но не может это остановить.

После мессы отец тащит меня к машине, схватив сильнее, чем когда-либо.

– Как только мы будем дома – в мою комнату, – шепчет он, и мой ужас усиливается.

Но одно ясно.

Мой отец больше не сосредоточен на Эйдене.

Мой брат в безопасности.

А я?

Что ж, возможно, мне было лучше в университете, далеко-далеко от этого ада.

Глава XX

Роман

Я спланировал все.

Дэвид Фолкнер умрет медленной, мучительной смертью.

Настолько жестокой, что сам Тед Банди мог бы взять пример.

Прошло четыре дня с тех пор, как Дэвид вытащил ее из церкви, оставляя на ее коже раны, о которых я не могу забыть. И что я сделал? Я просто стоял, парализованный страхом: что было бы, если бы все увидели мое вмешательство? Увидели, насколько она дорога мне, как далеко все зашло? Иден – моя самая большая слабость, моя единственная настоящая уязвимость. Если приход когда-либо узнает, я потеряю все: мое место, мое призвание, жизнь, которую я построил. Меня лишат сана, и все, для чего я так долго работал, рассыплется. Но что хуже всего? Я позволил ему причинить ей боль и ничего не сделал.

Все эти четыре дня она совершенно избегала церкви. Я знаю это, потому что я следил, присматривал на расстоянии. Она лгала отцу, говорила, что отбывает положенные часы, а я поддерживал эту ложь каждый раз, когда он спрашивал, как идут занятия. Мысль о том, что случится, узнай он правду, заставляет кровь стыть в жилах.

И еще этот Лука – поджидающий ее на парковке после смены, сжимающий в объятиях, прижимающий лед к фингалу под ее глазом. Видеть, как он утешает ее, знать, что эта отметина даже не должна существовать, – все это наполняло меня жгучей ревностью и сожалением. Это я должен обнимать и защищать ее. Но все, что я могу сделать, – смотреть издали, преследуемый собственной трусостью.

Это должен быть я.

Это пытка, это добровольное отстранение от единственного человека, которого я хочу защитить больше, чем что-либо еще. Каждый день я понимаю, что возвращаюсь к ней, изобретая поводы, чтобы пройти мимо ее работы, скрыться в тенях, откуда я могу наблюдать. Я смотрю, как она смеется рядом с Эйденом, огонь в ее глазах потускнел, но не потух, несмотря на боль. И каждый раз, когда я вижу руку Луки на ее плече, легкую улыбку этого идиота, когда он пытается утешить ее, я чувствую гнев, который едва могу сдержать.

Но какое право я имею чувствовать что-либо? Это я просто стоял рядом, когда отец причинял ей боль, я не смог защитить ее, когда она нуждалась во мне больше всего. Это я боюсь показать миру, насколько она мне дорога, признать, что она значит для меня больше, чем что-либо еще в этом бесцветном существовании, которое я избрал для себя.

Последнее, что мне было нужно, это чтобы Иден увидела эту папку. Она не должна была знать, не должна была видеть темную изнанку этого города. Но теперь она знает, и я не могу перестать думать об этом.

Я провожу кольцом по кафедре, холодный металл заземляет меня в это мгновение беспомощности. Я бросаю взгляд на часы – девять пятьдесят вечера. Десять минут до того, как мне придется встать перед приходом, людьми, на которых я едва могу смотреть, не то что проповедовать им. Они омерзительны мне, каждый из них, но я играю свою роль, потому что от меня этого ждут.

Если бы Дэвид не заключил со мной тот договор, если бы он не поклялся, что я буду тем, кто наставляет Иден, я разорвал бы его на части в ту же секунду, как он поднял руку на нее. Но мне пришлось отступить, пришлось играть в эту извращенную игру, чтобы защитить ее. Чтобы понять, что за херня происходит с этими детьми. Единственная причина, по которой он не наказал ее сильнее, состоит в том, что он до сих пор верит, что она несет службу при мне, и я сделал все, что в моих силах, чтобы поддержать эту ложь.

После того, как он выволок ее из церкви и причинил ей боль на парковке, ему хватило духу извиниться передо мной, будто бы это могло отменить нанесенные раны. Он поклялся, что больше не прикоснется к ней, что оставит наказания мне, как будто бы от этого станет лучше.

Так что я порезал ему шины. Это было единственное, что я мог сделать, чтобы выразить гнев, кипящий во мне, единственный способ, которым я мог заставить его заплатить, не выдавая себя. Но этого было недостаточно. Ничто не кажется достаточным, когда я вижу порезы на ее руках, свежие и неровные, свидетельство боли, которую она перенесла. И все, о чем я могу думать – о том, что я подвел ее.

В ту же минуту, когда я увидел кровь на его ключах от машины, я понял, что должен уйти – мне пришлось заставить себя уйти прежде, чем весь приход увидит, как я убиваю человека средь бела дня. Желание разорвать его было почти невыносимым, но я смог удержаться, пусть и с трудом.

С тех пор мой телефон молчал. Мои простыни еще сохраняли ее призрачный аромат, жестокое напоминание о том, что я потерял. Даже сейчас, сидя здесь, я не перестаю думать, сколько времени в итоге Лука провел с ней. Желание посмотреть, что с ней, усиливается с каждой минутой. Я хочу убедиться, что она отправится домой со своей вечерней смены в безопасности, хочу знать, что она в порядке, но я остаюсь на месте, борясь с собственными демонами.

Каждую ночь я паркуюсь рядом с ее домом, осторожно соблюдая дистанцию. Я внимательно наблюдаю, готовый вмешаться, как только что-то пойдет не так. Это добровольное бдение – извращенное наказание, но только оно не дает мне сойти с ума. Дать ранить ее на моих глазах – хуже, чем любой грех, который я мог бы совершить. Это предательство всего, что я клялся защищать – хуже, чем служба самому дьяволу.

Покаяние не приносит облегчения. Молитвы, которые когда-то приносили покой, теперь только подкармливают вину. В своей жизни я совершил много ошибок, но ни одна не была такой огромной, как та, что я совершил во вторник.

Я бросаю взгляд вниз, на подробный план перед собой – набросок отмщения, который я дорабатывал с тех пор, как Дэвид Фолкнер поднял на нее свою грязную руку. Мои демоны, которых он выпустил на волю, рыскают по тому самому месту, где стою я, превращая собор в нечто, далекое от святости. Они шепчут мне, уговаривая сделать то, что должно.

Я хочу видеть, как все они сгорят. Я хочу увидеть, как это место, этот извращенный культ, поглотит пламя – и она будет рядом со мной, свободная от оков, которые сдерживают нас обоих.

– Роман, – зовет отец Зои, прерывая мою мрачную фантазию. Моя рука движется быстро, пряча бумагу, пока я бегло осматриваю его, пытаясь подавить раздражение в себе.

– Я Сет, кажется, нас толком и не познакомили, – он протягивает мне руку с натужной улыбкой.

– Действительно, – бормочу я, осматривая храм в поисках какого угодно знака присутствия других членов этого проклятого культа, надеясь найти что-то – что угодно, – что отвлечет меня от желчи, подступающей к горлу.