"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 707
Кричащее небо – огонь кровавыми каплями медленно стремится сверху вниз, на землю, подальше от летящих скал…
Содрогается земля в судорогах упоения – под тяжестью Гигантов.
Жена с лицом, на котором – брезгливое отчуждение: «Не хочу от тебя детей».
Маленькая, хрупкая богиня распахивает объятия, сгорая: «Ухожу в людские очаги, брат!»
Этого не было, – надрываясь, кричу я. Влезаю в память, судорожно ворошу сваленное, выхватываю торопливо: нет, не было, не то, не мое… Обвиняюще швыряю в лицо тому, в отражениях: вот, смотри, у тебя все было неправильно.
Ага, – кивает тот, и щурится устало, и у него с пальцев капает окрашенный рассветным ихор. А у тебя – вернее некуда.
И швыряет в ответ. Обрывками, ошмётками моей памяти. Откуда мертво пялится отрубленная голова Посейдона. Там лежат безжизненные крылья Таната – раскинулись, рассыпались железными перьями… И тянут ко мне пальцы ледяные воды Стикса, обещая: хочешь исчезнуть?!
Он ничего не спрашивает – тот, который смотрится в воду и который не-я. Только смотрит вместе со мной. Но я все равно слышу невысказанный вопрос: а ты уверен, что вот это – правильно?!
– Я надеюсь на это, – отвечаю я, стиснув зубы – и напарываюсь на невеселую усмешку того, с Тартарской пустотой в глазах.
– Я ничего не знаю о надежде, – тихо звучит из глубин отражения. – Только то, что я убил её однажды.
– Ну так значит, у тебя всё еще и неправильно кончилось, – уверенно отвечаю я. –Потому что ты убил не ту.
И ухмылка того, в чёрных водах, оборачивается режущей ухмылкой отцовского Серпа.
Говорят – Золотой век кончился и аэды нынче в печали. Ходят, побираются, какие-то воинские подвиги воспевают. Со скульпторами тоже как-то неладно в последнее время, будто бы: видать, не слишком хорошо идут изваяния Зевса Олимпийского.
Про ткачей и говорить нечего: и хочется найти новый сюжет – а откуда?! Конечно – пиры и измены Зевса – дело благодатное, да только…
Утешься, неведомая ткачиха. Я бы тебе подкинул новый сюжетик: кощунственный донельзя.
Называется – «Владыка в кругу семьи. Слушает, что семья наворотила за двенадцать лет его отсутствия. Седеет на глазах».
Сидит Владыка за столом, в доме его дочки Афины и его сына Ареса. На щёку оперся, смотрит хмуро. Физиономия, прямо скажем, такая, будто зубы болят. Рядом – встревоженная жена, кубок нектаром наполнила, всё старается придвинуть к мужу. Напротив – дочка, повествует вовсю. Разошлась, щёки румянцем пылают, прядь по лбу так и танцует. Арес чешет затылок острием копья: вот такие дела, как понимаешь. Чуть поодаль Танат Убийца – хмуро изучает то, что осталось от его клинка. Гестия оперлась на плечо бога смерти: спрашивает безмолвно, как он.
Тебе мало, ткачиха? Ну так можешь еще выткать Геру. Вот она входит – сестра и бывшая жена, златоволосая и воинственная.
И с порога, невозмутимо:
– Ну что, Кронид… не хочешь назад в Стикс нырнуть от такой жизни?!
Дернул углом рта. Показал жестом: подумываю о таком. Понимаю – почему Арес, перед тем как Афина начала рассказ, поинтересовался: а не принести ли вина?
Наверное, стоило тогда согласиться.
Вылез, называется, из Стикса три года назад!
Флегры. Пандора. Подземный мир, признавший царицу. Конец Золотого Века (ничего себе, Зевс разошелся – за двенадцать лет век почти под корень). И снова – Флегры. Гиганты. Тартар. Плесень…
Мы для них плесень.
Слушать удавалось плохо: лучше получалось всматриваться. Важное забивалось неважными, мелкими деталями: смотри-ка, Арес как в плечах раздался… и дом у них тут, на краю света, неплохой с Афиной. Танат украдкой стискивает пальцы Гестии – хорошо, всё хорошо… кто их соединил, правда, что ли, Персефона? У Геры от волос пахнет морем, а пальцы натружены тетивой – видать, непросто дается жизнь в изгнании.
Страшные слова о Гигантах, о последней войне, о Луке Неба в руках остроскулого Гиганта – как из дальних далей.
Может, я так и не привык пока – заново. Волна бессмертия и юности прихлынула-отступила… Смотрю вот на доказательство своего возвращения – переломанный клинок смерти. Половинка на столе, половинка в пальцах у владельца. Факел из рук Убийца научился испарять за первые полчаса – поморщился только «на пояс повесить нельзя».
А теперь вот смотрел, чему-то удивляясь, все трогал холодное, не поющее железо. Стискивал в пальцах, не боясь порезаться.
Словно сущность, попранная, сломанная – еще горела, по живому.
Понимаю – хотелось сказать мне. Когда только недавно отошел от грани…
Смертность дышала в спину – страшнее Тартара. Смертность и память о черных водах – непонятно, как избавиться от того и другого навсегда, если уж даже клинок Убийцы не властен…
Может, только Убийца и заметил – как я стараюсь не смотреть на багряные пятна на полу, когда мы покидали дом огородника Ойтиса.
Наверное, смертность – как его клинок. Следы не заживают.
Поэтому Гигантам – так говорит Афина Мудрая – Гигантам нужно принести смерть. Иначе они принесут ее нам. Так говорит Афина Мудрая, и ее слова падают не шелухой – вескими, драгоценными жемчужинами. Черными. Белыми.
Саженцы Геи должны умереть. Мы должны стать их судьбой – иначе они станут нашей.
Хочешь, моя мудрая дочь, я расскажу тебе, что смертные знают о Судьбе? Что она неотвратима и беспощадна. Отвратительное чувство – будто скот, который загонщики сгоняют между узких стен.
Мы – их Судьбой… Они – нашей… Судьбой.
Ананкой – скрипит на зубах.
Брат на брата, поколение на поколение. Титаны, теперь вот боги. Гея рожает назло, два поколения сшибаются, и в этом – гармония. Ананка.
Деметру, что ли, позвать – специалистку по саженцам. А то у нас тут внезапный огородный совет. Собрались боги, огорчаются: ну и цветочки вырастила Мать-Гея! Как бы это нам их сжать, чтобы, стало быть, пальцы себе до смерти не уколоть?
Разве что какой-нибудь огородник придумает, как эти саженцы выполоть – но кто поручится тогда, что Гея не родит опять?! Что на смену Гигантов не наплодит еще каких-нибудь саженцев – ибо и это прописано там, в свитке этой, которая ось мира вращает?
Что мне сказать тебе. Мудрая? Что у меня есть готовый план – откуда бы взять смертного стрелка, как отправиться на Флегрейские поля, принести Гигантам смерть… Как победить того, у кого Лук Урана в руках.
Кого не взять на Флеграх, потому что никого из них не взять на Флеграх, у материнской груди…
Нет у меня никакого плана, Мудрая. И ты не смотри на отца, мой воинственный сын. Отцу бы твоему сейчас – шлем на голову, Персефону под руку… и куда-нибудь на край света. А то моя царица каждым жестом, каждым взглядом так и кричит: «Не ходи! Не смей! А вдруг там…»
Молчу. Сам понимаю. Пожалуй, сунься я туда – там не вдруг…
Там – обязательно.
Даже обидно, что та, за плечами, мёртво молчит. Не вздыхает, не смеется. Ушла, как не было.
Очень может быть – беседовать с другим, остроскулым и черноглазым, который – почти что чей-то смысл…
– С Мойрами, - сказал я вслух. – Мне нужно поговорить… с Мойрами.
Афина, кажется, как раз излагала, что нам нужно поговорить с кем-то другим. То ли с Нереем, то ли с Океаном, которые помогают нам тайно накапливать войска для войны. Осеклась, остальные тоже воззрились недоуменно. Танат вот только еле заметно кивнул.
Может, Убийца тоже слышал это. Пронзительный треск рвущегося свитка. Истошные крики в отдалении: «Что ты сделал, что сделал?!» Неосознанно слетевшее с губ – «Переписал…»
Я не был в сером доме на Олимпе. Сторонился – сначала как того места, откуда вылезло ядовитое пророчество обо мне самом. Потом не желал смотреть на тех, кто предрек уже мне – то же самое, безжалостное: «Тебя свергнет сын…»
Видно, время пришло.
– Ты… пойдёшь сейчас?
За взглядами – другое. Удивленное, недоверчивое. Где быть царю после того, как вернулся из смертности? В царстве – это уж наверняка. Сесть на трон, подтвердить власть. А то кто там знает, что Мом в подземном мире наделает!