"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 700
И богиня вздрагивает, отпускает Персефону, и я чувствую теплые руки, аромат нарциссов, шепот: «Сейчас, царь мой, сейчас, ты только не уходи теперь…»
– Нектар и амброзия! – доносится над головой. Вскрик сестры – той, которая Гестия. И смешочек Владыки… который не Владыка:
– Это какие нектар и амброзия? Эти, что ли?
Густой сладкий аромат разливается в воздухе вместе с женским плачем и звуком бьющегося кувшина. Плач – это значит, мне не помочь, это значит – уже близко, значит – не шесть лет, не пять лет, нисколько лет…
Разбивается клепсидра. Летит, выплескивается черной жидкостью из горла на земляной пол. Кажется, кто-то все-таки вливает в меня благовонную жидкость – нектар это? Амброзия? Все равно выливается через рану в горле: Мом знал, куда бить. Он отпихивает Гестию: та попыталась встать у него на пути. Подходит и смотрит, как я бьюсь в объятиях у Персефоны, как пытаюсь поймать губами крупицу воздуха.
– Ну, – говорит почти что сочувственно, – хотите секретик? Вы в него ведро амброзии сможете влить. И ведро нектара! А ему не поможет, клятвопреступничку. На таких как он нектары с амброзиями и не действуют – до девяти лет смертной жизни положенной, то есть. Вот если бы потом…
«Потом» у меня нет. У меня становится даже всё меньше «сейчас». Там, на Олимпе, в старом, пыльном доме истертые ножницы раскрылись над нитью. Приготовились резать. Отправлять навстречу забвению.
Ножницам плевать, что я хочу жить. Отчаянно, с вечным холодом, вечным кашлем, вечной ломотой в костях – жить! Видеть Персефону, воевать, пасти овец, что угодно – жить!
Что угодно вместо тухлого глотка забвения.
Дохнуло холодом – не тем холодом, который вечный и от Стикса. Ожидаемым холодом – смертным.
Морозцем от черных крыльев... нет, от их тени. От серого плаща, наброшенного на спину.
– Прочь! Уходи отсюда, ты! Я не отдам его, не смей забирать его…
Высокий воин шагнул в комнату, просто и делово снимая с пояса верный клинок…
Шагнул. Застыл.
– Танат, не надо!!
– Ну, – протянул Мом, разводя руками, – понимаешь, братец, какое дело. Тут один клятвопреступничек чем-то неудачно порезался. Только и дел-то – пряди прибрать, правда?
Мома бог смерти, Железносердный, взглядом не удостоил. А умирающего с перерезанным горлом старика – удостоил.
Скрестились два взгляда. Угасающий – черных глаз. Пристальный – серых.
Привиделось вдруг: двое друг напротив друга, звенят клинки… потом подземелье, звук сырых падающих капель, тяжесть на плече: «Я должен тебе… невидимка».
– Что такое? – выпевает сладенький голос Мома. – Хороший знакомый? Дружок, может? Ну, долг-то все равно превыше всего. Давай же. Режь. Ты же вроде как не вправе отказаться. Да, братец?
– Не смей! Приказываю тебе! Не смей! Пошел прочь, подземный выродок!
Ананка моя… Кора. Вскинулась пантерой, пытается телом закрыть, защитить – будто от этого меча бывает защита. Гестия шепчет что-то сквозь слезы – не слышу, что… о чем еще я забыл?
О времени, которое кончилось. Ушло с теплой жидкостью из горла.
Щелкнули ножницы Адропос, легко перекусывая истончившуюся нить.
Мудрого, Щедрого и Милосердного. Странника. Криводушного. Клятвопреступника.
Жалкого старика с перерезанным горлом.
В объятиях богини.
Боли не стало. Только и остался – что холод. Да последние несколько нитей, связывающих тень с остывающим телом.
– Это приказ твоего Владыки!
Несколько прядей волос.
– Режь же, живо!!!
Прозвени, безжалостный меч смерти, пропой над головой – и…
…звякнуло железо. Пустым, нестрашным звуком. Не над головой – на полу.
Раз, потом второй раз.
Подскакивая и кувыркаясь, к ногам нового царя подземного мира подкатились две глупые железки.
Половинки клинка.
Самого страшного клинка в мире, переломленного надвое своим хозяином.
Будто лучинки, нечаянно сломанные игривым мальчишкой.
– Смерти больше нет, – тихо сказал Танат Жестокосердный, глядя в глаза брату – в широко распахнутые, мутно-зеленые глазки.
И потом только, задохнувшись от боли, упал рядом с клинком.
Была смерть, да вся вышла.
– А, – сказал Мом нелепо. Выхрипел горлом чуть выше: – А…
Смотрел на упавшего брата. На кинувшуюся к нему Гестию. На меч Таната – две половинки, небрежно валяющиеся на полу – цену непомерного усилия, отказа от своей сущности… На все, что угодно смотрел – даже на потеки на полу, которые, кажется, начинали серебриться.
Только на меня не смотрел.
На что там смотреть-то?
Вот поднимается, медленно вырастает за спиной Мома-Насмешника темная фигура того, кому дарована не-смерть. Не-смертность.
Бессмертие.
Черные волосы скользят, ложатся на плечи. Не сгорбленные плечи.
Пряди падают на молодое лицо. Скользят по острым скулам, обрамляют черноту взгляда. Задевают пустячную рану на шее, пачкаются в прозрачном ихоре.
И Мойры-старухи, надрываясь, вопят на своем Олимпе: «Поглядите на нить, на нить!!»
Перерезана нить. Только вот вьется. И сияет нерушимостью – второй раз не перережете. Ножницы только затупите.
Перерезана нить Ойтиса-огородника и Ойтиса-лучника, сварливого и мрачного. Нить Владыки Климена, Щедрого и Криводушного, перерезана еще раньше – росчерком Стикса. И остался только я.
Я, Аид-невидимка. Отец двоих сыновей и дочери. Любимый муж любимой жены. Воин, дурак и вор – потому что я украл у вас мое бессмертие, пряхи, и не собираюсь возвращать его обратно. Я останусь в этом мире.
Я удержусь.
Слышите вы, Пряхи?! Слышишь, ты – которая перестала со мной говорить и начала с другими? А ты – Мом-Насмешник, самозванец, севший на мой подземный трон – ты это слышишь?!
Еще и как.
Слышит, понимает, осознает. Вон, белые губы трясутся, взгляд – как у загнанного хорька: то ли прыгнуть, зубами впиться со злости, а то ли завонять с досады на весь дом, раз уж только это и осталось.
Перед Момом-Насмешником, заглядывая ему в лицо, стоит Судьба. Безжалостная, холодная – такое только раз за всю жизнь увидеть можно. От Судьбы не сбежать: Мом уж и так, и этак старается, поворачивается на месте, вот-вот мир изломает… Только куда сбежит подданный – от царя? Раб – от своего Владыки?
– В-в-владыка…
Что ты хочешь мне сказать, истинный сын своих родителей? Хочешь просить о милости того, кого в песнях нынче зовут Безжалостным? Взывать к человечности огородника по имени Ойтис?
Кажется, ты убил этого самого огородника, о Злонравный. Порадуйся.
Или, может быть, ты хочешь кары? Ее я могу тебе дать – что скажешь о водах Стикса? Или о Полях Мучений? Или о…
Но Мом не зря – сын Эреба и Нюкты. Эти всегда умели принимать решения.
Вот и божок злословия вместо того, чтобы молить, хлопается под тяжким взглядом Владыки на живот. И начинает извиваться, тоненько поскуливая, кажется даже – обращаясь во что-то склизкое и омерзительное. Протирает брюхом пол, завывая от страха и обмарываясь. Такое карать – запачкаешься. Тронуть – побрезгуешь. Тварь настолько жалкая, что и небытие не подаришь – недостойно.
Тварь, правда, знает лучше всех, чего она достойна. Мом-Злонравный, извиваясь, быстро выползает за дверь – и скулеж стихает в отдалении. Наверное, он потом будет бахвалиться – «Я так мерзок, что и Владыка растерялся!»
Он просто не знает, что приговор уже произнесен. И я не буду разить оружием.
У меня есть право.
А что на месте не покарал – так мне тут ни к чему кишки по стенам развешивать. У меня тут другое сейчас…
Смерть бьется в агонии на земляном полу дома смертного. Не может открыть губы – впустить хоть каплю воздуха. И женский пронзительный плач повис среди бревенчатых стен – это Гестия целует холодеющие щеки смерти, пытается согреть, как всегда…
Только мертвое не согреть.
Гляжу – будто в зеркало. Богиня обнимает умирающего, плачет в голос, зовет на помощь. Вторая богиня стоит в растерянности – не знает, что делать.
Только вот рана у умирающего не на шее – на мече. Глубокая, не зарастающая, по самой сущности проползла. И гадкие голоса – три голоса, прямиком с Олимпа залетели – начинают шептать внутри меня наперебой: «Э, что тут уже сделаешь? Сущность напополам. Сперва папашка крылья забрал, а теперь вот сам у себя, свою же сущность… э, Атропка, ножницы можешь выкинуть, пока новый бог смерти не родится! Э-э, спорить будем?!»