"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 657

«Пусть на него посмотрят подземные – а там я разберусь с ним по-своему!»

Не взял ли ты в любовницы Лиссу-безумие, брат? Да, подземные не слишком любят Железнокрылого (покажите мне того, кто его любит, кроме Гестии). Но неужто ты думаешь – они будут почтительно созерцать, как ты тащишь одного из них в цепях? Через весь мир?

Послушал бы ты лучше – что говорит тебе этот один из них.

– Ты подашь им повод к бунту!

Наверное, я разучился смотреть. Или, может, Гестия не то вспоминает. Потому что мне кажется, что там, в ее глазах – у Смерти исказилось лицо… Что не так с этим бунтом, Танат-Убийца, несостоявшийся жених моей сестры? О чем ты радеешь – о том, что рати подземного мира сметут выскочку-Кронида? О том, что потом вмешаюсь я, и начнется война между мирами?

Она не начнется. Выскочка-Кронид сослан сюда в наказание, все знают об этом. Я не вступлюсь за брата. Неужели тебя страшит – что одинокий Кронид сможет подчинить себе мир? Сильно сомневаюсь.

Чем же можно испугать Смерть? Почему Великая Нюкта так настойчиво предлагала Крониду воцариться в подземном мире?

Почему Геката как-то отравила отца – Гипнос под хмельком рассказывал, что там тоже был бунт. Скользко упоминал, неопределённо, прятал глаза: «А потом, стало быть, Перс пошел просить совета… у отца да. Ну, рати, понимаешь, Керы в воздухе носятся, Харон какое-то весло ухватил, хотя откуда у него, спрашивается, весло?! А потом? Что потом… ну, пошел, вышел… тут Геката его и отравила и в Тартар запихала – она на такие дела быстрая».

Раньше, значит, отравить не могла, а сходил к Эребу – и родного папаши не жалко… показалось вдруг – держу за хвост мысль. А она извивается гидрой, норовит выскользнуть из пальцев, шипя, в болото уползти…

Гестия дергает за гиматий – давай же, давай! Прикажи брату, прикажи его свите, освободи пленника…

Предчувствие катастрофы, острое и опасное – упало на плечи быстрее, чем покрывало Нюкты на небо. Дернулась рука – надеть бы шлем, прогуляться, посмотреть – что там… Опустилась.

Танату Жестокосердному придётся надеяться на себя. И на рати своего мира. Если он вообще умеет надеяться.

– Ты… скажешь Посейдону? Да?

– Я пошлю к нему вестника. Отдам приказ отпустить Таната. Ссора с подземным миром не нужна ни брату, ни мне.

Пламя в глазах Гестии полыхнуло в последний раз, с надеждой – и потухло, придавленное тоской. Владычьим ответом.

Не смотри на меня так, сестрёнка. Я не мог дать другого. Пусть мое владычество кануло в Тартар, и еще на склоне Парнаса я сказал Ананке: я не Владыка… Понимаешь, сестра, меня тут вроде как должны свергнуть. Пусть – не Арес, который решил наплевать на пророчества и предпочел скитаться в обществе Афины на краю света… Но кто-то должен. Моя Ананка дует мне в затылок холодом и молчит презрительно, и я знаю, чем закончится этот бесконечный день.

Я не могу оставить мою вотчину сейчас, когда золото моего трона трясется и колеблется – вот-вот обернется обманкой.

И даже если бы я мог – соваться в подземелья только с жезлом, не зная, что там…

Прости, сестра.

Гестия шмыгнула носом и отпустила мой гиматий. Может, рассмотрела в глазах что-то лишнее.

– Дело не только в Танате, - сказала шепотом. – Он просил тебя предупредить. Как будто там начинается… страшное. Аид… прошу…

– Я сделаю, что могу.

Слова упали – просыпалась сбрызнутая бессилием шелуха. Сестра опустила руки так, будто понимала – не могу я ничего.

К Гестии я приставил Геру. Та кусала губы и, видно, желала пойти поискать своего кифареда, но спорить не посмела: отправилась утешать сестру, отпаивать нектаром и оберегать от необдуманных поступков. Все же кровь Кронида, кто там знает, что выкинет.

Гермеса я в подземелья действительно послал – с приказом для Посейдона и наказом присмотреться как следует: что там творится, в подземном мире. Племянничек явился назад скоро. Невинно развел руками:

– Понимаешь, Владыка, я и внутрь-то попасть не сумел. Входы там закрылись, что ли. Я уж и к тому, который у мыса Тэнар, летал, и к Колоннскому, и на край света, не поленился…

Когда успел только.

– …вот, разве что у истоков Стикса не был, да только кто туда в здравом уме сунется?! То есть, дядюшка – если ты прикажешь…

Страх в голосе – скользнул змейкой. Вдруг – прикажет? Взглядом – куда угодно, только не в глаза дядюшки, а то увидит, всезнающий… Махнул рукой – чего там смотреть. И без того ясно, что вход закрыт. Может, и выход тоже.

Сна не было ни в одном глазу. Было – вязкое ощущение: начнется, начнется… И непонятно – что там начнется и что с этим делать. Ставить охрану вокруг Олимпа? Предупреждать Зевса? Убирать с Олимпа Геру, Афродиту и остальных женщин – чтобы и в них не попало? Что?!

…ждать, невидимка, что тебе еще остается. Как тогда, на Крите, в детстве. Только тогда ждал – когда ты… Теперь вот – когда тебя.

И как никогда велико искушение махнуть рукой на все, подмигнуть доставучему золоту трона, вернуться на Крит, место первой учебы. Сказать: что хотите, то и делайте. Я вот Аид-невидимка, так что не знаю – откуда вы тут хотите меня свергать. Хотите – сяду на задницу, да с холма съеду, а откуда тут еще свергаться можно – вот уж понятия не имею.

Только вот что-то подсказывает мне: можно уйти с Олимпа, нарядиться в рубище и оставить трон. Можно – укрыться в пещере на Крите, на Лесбосе, на краю земли. И все равно владычество потащится за тобой, неумолимое и неотступное. Пока тебя не победят.

И тогда все закончится.

Во дворце вон – уже тихо, хотя Олимп ведь всегда полон света и радушия. А тут и нимфы затаились по каким-то углам. И стража затихла. Вообще никто голоса не поднимает, будто сговорились все: запрятаться и подождать. Что-то сделает Владыка? Куда пойдет в предрассветной тьме?

На острый уступ, куда ведет дверца из тронного зала. Нависающий над пустотой уступ, так что стоишь на краю, а вокруг – с трех сторон бездна, и идти некуда. Самое время встать, вглядеться сперва вниз… сколько там падать с Олимпа? Потом устремить взор вдаль. И стоять, полной грудью вдыхая ночной воздух, вглядываясь в серое небо – где твое покрывало, Нюкта? Пытаясь расслышать – вдруг что-то подскажет та, которая за плечами, вдруг окликнет бабуля-Хтония, вдруг будет хоть какой-то знак, который разорвет бессильное ожидание над пропастью…

Стоять. Дышать. Слушать.

Пока в тебя не врежется невесть откуда взявшаяся белая молния.

Не отбросит тебя от края, завоняв при этом окрестности маковым раствором.

И не выдохнет сдавленно тебе в ухо:

– Началось, Кронид… Началось.

* * *

Со стороны казалось – Гипнос, сын Нюкты, был отчаянно пьян. Всхлипывал, заикался, стучал зубами. В мой гиматий вцепился намертво – даже когда я его уже сдвинул с себя. Нес околесицу о Гекате, своей чаше и своем брате и дико хихикал.

Волосы у бога сна были растрепаны, крылья испачканы черной дрянью, щеки исцарапаны, глаза – безумны.

– Говори, – шепнул я. Тряхнул как следует, повторил: – Говори же!

И добился только того, что белокрылый икнул, прошептал: «Там… ждут тебя…» – и обмяк. Тут только я заметил, что хитон и крылья бога сна намокли от ихора. Пришлось волочить через тронный зал – самому, перекинув руку Гипноса через плечо и путаясь в крыльях. Хорошо еще – в коридоре тут же откуда-то взялась Гестия. Небось, караулила меня – не приму ли решение?

– Он весь изранен! – прошептала испуганно. Потом принялась помогать: дотащить до ближайшей спальни, промыть раны, омыть ихором и амброзией, где-то еще целебная мазь от Пэона была, для Ареса составлял, Арес ведь вечно после стычек с Афиной… то есть, ой.

Белокрылый приходил в себя медленно. Только вот смотрел через ресницы мутно, будто засыпая: ну, ясно же, бог сна.

А может, там и не сон. Вон, Гестия раны промокает на плечах и груди у близнеца смерти. Глубокие, явно когтями. Шепчет, прижимая к ранам ткань: «Кто такое мог…»