"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 639
– Теперь понятно, почему отец все время… ну, знаешь, дядя, нимфы эти все. И юноши вот тоже. Да. Теперь я понимаю.
Наверное, потому и посматривает с жалостью – на великого, мудрого и справедливого. Как на тяжко больного. Интересно, отцу такой же взгляд подарит?
– Только это… это очень трудно высказать словами, Владыка… Когда ты это чувствуешь… Я вот, когда, знаешь… когда мы с ним увиделись впервые, он тогда тайком пробрался на остров, где я была, потому что мама не хотела меня никому показывать, а он поспорил, что увидит меня… Я сначала испугалась, а потом, когда он сказал, что прекраснее не видел, и улыбнулся, и стал петь – это было… будто сад, который распускается в сердце, Владыка. Когда тепло и цветут самые пышные, самые ароматные цветы с лепестками такими же золотыми, как его волосы. И ты будто вдыхаешь их аромат и теряешь голову, и хочется куда-то бежать, лететь в небеса, и тоже петь, как жаворонок, который встречает каждое утро Гелиоса-солнце. А когда он поцеловал меня – это… было как выпить лучшего в мире вина – самого сладкого и сделанного из лучей и утренней росы. А он говорил – для него это было как песня, лучше которой он все равно бы не сочинил и которую не смог бы выразить словами. И еще говорил, что сделает все для меня… и я для него тоже сделаю все. Возьми мой дар, о Владыка. Назначь любую цену… но позволь нам быть вместе… Влад… дядя?!
Наверное, я напугал ее. Усмешкой, или гримасой, или что у меня там получилось. Взглядом – потому что когда она начала говорить, я невольно шагнул в глубину – и провалился в солнечный день, в легкую рощу, увидел ее, легкомысленно кружащуюся в танце по лужайке, перекрикивающуюся с нимфами…
Увидел тень за кустами и испуг на ее личике, услышал мягкий голос:
– Не бойся… о, не беги от меня! Я не желаю тебе зла, красавица! Хочешь – я буду петь для тебя?
И когда в сердце из чужой памяти хлынула призывная сладость кифары – показалось вдруг, мелькнуло неверным отражением: она, смеясь, кружится по лужайке, а я стою за кустами лавра, отводя приставучие ветви, чтобы не мешали…
И показалось, что это был не их – наш поцелуй.
– Я не то говорила, дядя? Мне говорят – я еще глупенькая, не то, что Афина или Артемида… или даже Афродита. Я рассказала тебе не так?
– Нет, – сказал я медленно и тихо. – Ты рассказала так. И теперь я знаю.
Только вот моей любви никогда не быть – легкой и солнечной, не пьянить, не литься песней. Ей – ворочаться в сердце, вливать в кровь обжигающий яд с каждым ударом: «Не твоя, не твоя, не твоя!» Глыбой лежать за грудиной – даже тогда, когда я окажусь в недрах Тартара.
Потому что, едва не отдав только что тебя своими руками своему сыну – я отберу тебя у него. Но не для себя. Своими же руками я вручу тебя… возлюбленному? Любовнику?
Будущему мужу. Осторожному Аполлону-кифареду.
Потому что ты сказала правду, маленькая Кора: для той, кого любишь, сделаешь все, что угодно.
Особенно если ты Владыка, которому все равно осталось немного.
– Дядя, ты… только не печалься, хорошо? Мало ли это – можно, нельзя… а вдруг у тебя получится. Ты полюбишь и будешь счастлив…
Гера говорила – с маленькой Корой часто сидела сестренка-Гестия… Видно, это и наложило отпечаток: вот она, просительница. Смотрит на ужасного Владыку сочувствующими глазами, наклонилась вперед даже, за руку трогает. Дай волю – сама бы возлюбленную Владыке нашла.
– Кто знает, дочь сестры.
Вспомнил наконец о своем драном величии, кое-как набросил на себя, вернул вид доброго, заботящегося дядюшки.
– Теперь вижу, что ты пришла ко мне не по пустякам. И за твою отвагу я не могу не вознаградить тебя. Иди. Успокой своего возлюбленного, скажи: свадьбе с Аресом не бывать. Я сделаю так, чтобы ты стала женой того, кого любишь.
Задохнулась, просияла благодарностью, всплеснула руками, казалось: на шею сейчас кинется. Потом запунцовела, только в улыбке расплылась.
Не кинулась на шею. Это хорошо. Вряд ли я смог бы ее отпустить из объятий.
– Однако это решение может вызвать недовольство многих. Ты и он – дети Зевса, только он может распоряжаться вашей судьбой, и если он прогневается… будьте готовы к тому, что ему придется тебя похищать. К изгнанию. К скитаниям на конце света. Я сделаю, что могу, но я не всесилен.
Не всесилен… и недолговечен. Вовремя я все же отправил Геру к этому ее кудрявому кифареду (тьфу ты, развелось кифаредов-любовничков!). Поспорить можно – Арес не спустит мне расторжения этой помолвки (да еще ради кого – ради Аполлона!).
И значит – меня свергнет сын, и Мусагету и Коре придется бежать от гнева нового Владыки Олимпа.
Нужно будет попросить Афину и Гестию – пусть присмотрят…
Кора, впрочем, улыбается спокойно. Не потому, что беспечна – потому что готова на всё. Совсем на всё. Изгнание, разлука с матерью, гнев отца? Ну, и ладно. Придется ютиться не на Олимпе, не на Элевсине – в доме на краю света? Ну, там еще Прометей где-то шатается. Не будет нимф и цветов? Ей споёт любимый, а сад она разведет сама.
Вот уж о ком бы Чернокрылый не сказал – «Бездарно дерешься». Такое сердце воина еще поискать нужно.
– Теперь иди, племянница. Иначе отец и мать начнут тебя искать, а ты…
– А… – заикнулась, глядя на меня смущенно. Потеребила плащ, размышляя – скинуть или нет?
Настроилась, наверное. Может, даже представляла в страхе – как это. Быть в объятиях у Повелителя Неба. Или слишком уж привыкла к милым повадкам Зевса – а братик бы такого случая точно не упустил.
Или, может, уже привыкла к мысли, что ничего в этом мире просто так не дается. Ананка не любит разбрасываться подарками. Она любит – меняться.
Получил что-то – отдай взамен.
– Я не возьму того, что причитается другому, Кора. Хочешь – выдумай другой дар. Спой песню. Или вырасти цветок. Или…
Не успел договорить – потому что она подалась вперед и коснулась моих губ.
Легко, будто летний ветерок, которым не можешь надышаться. Который пытаешься удержать, сковать и оставить рядом с собой, за которым тянешься губами, продлевая прикосновение.
Я целовал ее миг. Два. Три.
Потом подался назад, сполна получив свою плату – три мгновения, которые стоили всего моего царствования.
Кора трогала губы, глядя на меня испуганно. Будто прикоснулась к пламени, обожглась, ненароком выжгла из памяти что-то нужное. А теперь еще вот смотрит не на то. Был Владыка – помятый, но хоть какой-то – стал пастушок с Крита, черноволосый и черноглазый.
Совсем молодой еще – по божественным меркам.
Покачала головой, прогоняя наваждение. Шепнула:
– Я представляла тебя другим, Владыка… потому боялась. Теперь не боюсь. Не боюсь ничего. Будь счастлив, дядя.
И шагнула вон из пещеры, оставляя цветочный запах своих волос. Только перед выходом задержалась. Посмотрела опять – взглядом Гестии. Прошептала:
– Дядя, когда ты говорил, что Владыки не любят… вы не должны? Или не можете?!
Не дождалась ответа и окунулась в ночь. Унося с собой последнюю надежду – что это все же был сон.
– Я ведь предупреждала тебя, маленький Кронид, – вздохнул за плечами знакомый голос.
Я кивнул – предупреждала. Скинул гиматий и тоже выбрался из пещеры.
Звезды. Костер исходит последними язычками пламени. Храпит Эвклей – ничего не понимаю, когда успел-то? У него ж тут жратвы на неделю заготовлено было… и да, видимо, запивки распорядителю все-таки хватило.
Сюда бы козу еще – для полного сходства.
С пещеры и козы начинался мой путь как Владыки. С разговора с сестрой, которая решила стать женой. С нелепого вопроса: «Если ты полюбишь? Если я полюблю?»
С чудовища.
Теперь вот жена снова стала сестрой, и вопрос на ответ дан, и мне осталось только поговорить со своим предназначением, потом повернуться – и принять удар в спину.
И в висках тикает вместо привычного: «Будет. Будет. Будет» – «Скоро… скоро… скоро…»
– И что будешь делать… Владыка? – спросили из-за плеч.