"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 631

В снах приходят вспышками – скрученные, намертво связанные нити. Разных цветов.

Шепот за плечами. Перекошенное лицо отца. Скрещённые клинки двух взглядов – черного и серого. Танец в вихре огненных волос – на солнечной лужайке…

Во сне я, кажется, кричу. Обращаясь к тому, над озером. Кричу одно и то же: скажи, есть ли у нас с тобой, что-нибудь общее? Что-нибудь вечное?! Может, там, в твоем списке Мойр все переписано не полностью? Может – есть строки, которые нельзя переписать?

Начинаешь ты правильно или неправильно. Идешь по прямой дороге или по кривой. А они, эти строки – не стираются. Оказываются впечатанными навеки. Незыблемыми вехами стоят на твоей дороге, только и ждут – когда их узнаешь.

Ты не даешь ответа, воин, дурак и вор. Не-я, у которого все началось неправильно. Отворачиваешься, прежде чем я задам тебе новый вопрос.

Может, у тебя там все продолжилось как следует? Не как у меня? Может, у тебя были правильные вехи?

И почему мне так сильно хочется – чтобы так и было?

– Особое блюдо, – сказал царек. Хихикнул подобострастно, блеснул зелеными, рысиными глазками. Изогнулся в пояснице погибче – а как бы еще свою любовь к царю богов проявить. Я хмыкнул – особое и особое, неси себе.

Памятную утку в меду это блюдо все равно не перебьет. Что она вообще ко мне привязалась, эта утка?

Наверное, виной всему день. Бывают такие дни – суетливые, дрянные. Дни-сундуки, в которые месяцами складываются неурядицы и дурные вести. Придет утро такого дня – а неурядицы в очередь выстраиваются: давайте, мол, можно!

Вот и этот денек складывался из мелких, ненужных дрязг, дробился, вцеплялся каждой мелочью… С утра что-то не поделили Сила и Зависть, твердолобые сыночки Стикс. Разворотили полдвора, прислугу перепугали. Потом заявился Мом-насмешник – с радостной вестью: «Радуйся, Владыка, я нашел Прометея, теперь можешь его карать!» И пришлось напоказ хмурить брови, отряжать отряд воинов, давать наказ – не упустить преступника! – а потом втихомолку отправлять Гермеса к Прометею, чтобы тот успел уйти подальше.

Потом Гермес что-то опять украл. После того, как слетал к Прометею. Это недавнее пополнение зевсовой коллекции побочных сыновей вообще крало постоянно и вдохновенно. Начал в пеленках, со стад Аполлона, а закончить попытался моим луком (после чего приобрел легкое косоглазие и утонченную горбинку – нос после перелома не сросся). Вот и сейчас утащил у Фемиды Правосудной ее весы, а Правосудная явилась ко мне за мерой справедливости. Меру я выразил тем, что поставил Гермеса провожать тени в подземный мир – и ему полезно, и я буду знать, что там творится. От Гипноса ничего не поймешь: лет двадцать является окосевшим после Посейдоновых пиров. Пиры вошли в песни, Посейдона, как и меня, прозвали Щедрым и Богатым, а я того и гляди полезу в подземный мир сам, потому что не понимаю – как это брат успел так хорошо спеться с тамошними жильцами.

Потом день разбуянился и подкинул мне братский визит: Зевс сидел до полудня и говорил о том, что в подводном мире не все ладно. Мол, какой-то рыбак решил с голодухи травкой закусить, а травка оказалась волшебной, ей еще Гелиос своих коней кормит… Ну, и появилось новое божество, какой-то Главк. Подчиняться, мол, не желает.

Я кивал с мудрым видом и замечал, что да, бывает всякое: у меня-то вон Кой, из титанов второго поколения, распоясался. У него, знаешь ли, подрос сынок Лелантос, так этот сынок, говорят, все вспоминает, как я жестоко поступил с Прометеем. К великанам наведывается вместе с папашей.

Да и остальные – Крий, Астрей, его сыновья-ветры – как-то не наведываются на Олимп. И к себе не зовут.

Боятся, что ли, моего милосердия и моей справедливости?

Да и смертные…

Царек Аркадии ухмылялся. Расписывал в красках: какое блюдо приготовил царю богов. Сыновья царька стояли тут же – почтительно подхихикивали папеньке.

Впивались глазами – желали посмотреть, как Великий, Гостеприимный, Грозный Кроноборец будет есть человечину.

– И откуда вы только лезете?

Царек моргнул. Смеха в рысьих глазах поуменьшилось.

– А?

– Лезете, говорю. Откуда. Вот поверишь на слово? За лунный цикл штук пять кощунников каких-нибудь объявится. Финиками не корми, дай богов принизить. Ты, например, слышал про Арахну, сын Пеласга?

Царек Ликаон молчит и трясет головой. Сыновья безмолвно моргают. Блюдо с искусно приготовленным телом несчастного заложника из другого города тихо стынет на столе передо мной. Дразнит аппетитным парком.

– Была такая лидийская ткачиха, которая как-то вызвала на состязание Афину Мудрую. Ты вот знаешь, что с ней произошло?

Спроси Ату-Обман – она тебе с удовольствием распишет, как Афина превратила Арахну в паука, да еще по лбу челноком пристукнула. На самом деле… не знаю, что там изобразила ткачиха из Лидии, но дочь убила ее на месте. И после несколько дней ходила хмурой и развлекалась в основном, побеждая Ареса на поединках.

Ликаон не знает. Он вообще стоит и моргает недоуменно, потому что Владыка должен проявлять гнев по-другому. Хмурить брови, голосом с высоты своего роста греметь. Всяко уж не болтать, будто пастушок с Крита.

Какая тебе разница, как я говорю и как веду себя, сын Пеласга? Ножницы Атропос над твоей нитью уже раскрылись.

И неужели ты в самом деле думаешь, что ты первый, кто попытался проверить мое всеведение, покормив меня человечиной?

Об остальных просто никто не знает. Значит, я сделаю так, чтобы о тебе узнали все.

– Кто ж вас так учил человечину готовить? Чеснок положили. Еще, небось, и в вине как следует не вымочили. Да ни один себя уважающий олимпиец такое в рот не возьмет!

Хотя за Эвклея я не ручаюсь.

«Ик!» – выскочило у горла Ликаона. «Ик! Ик!» – помогли ему сыновья.

Я сделал последний глоток вина из кубка. Поставил кубок. И продолжил тихо:

– А сам-то ты пробовал, сын Пеласга? Раздели же со мной чудесное блюдо. Отведай первым – в знак моей особой милости. Я окажу эту милость и твоим сыновьям – пусть и они насладятся божественной трапезой.

Смолкло хихиканье. Намертво. Страх мгновенно выбелил лица.

– В-владыка…

– Ешьте.

Под моим взглядом – холодным, пристальным, владычьим, царек протянул трясущуюся руку к блюду. Взял кусок, измазав пальцы мёдом, прилежно стал пихать в рот.

– Где же блаженство на твоем лице, о Ликаон? Или ты хотел угостить бога богов невкусным блюдом?

Царек поспешно добавил блаженства на лицо. Зачерпнул из блюда второй кусок, торопливо запил вином, потянулся за третьим, отчаянно скалясь, показывая – ничего, мол, не хотел такого, кушай на здоровье, бог, блюдо – вкуснейшее.

Амброзия пополам с нектаром.

За царьком, толпясь, потянулись сыновья. Подошли, повинуясь моему безмолвному кивку. Протянули руки, стали хватать куски, в горло пропихивать.

Кто давится, а кому, видимо, и не впервой. А кому вообще все равно – человечина и человечина, приготовлена неплохо… Вот еще б чеснока побольше – и вообще совершенство.

Сколько же у тебя сыновей, царь Аркадии? Двадцать… больше? Было бы у меня столько сыновей – я бы, наверное, в Тартар бы уже сиганул. Потому что не знал бы – кто…

Мне, впрочем, и одного хватает.

– Никтим!

Это Ликаон машет вымазанной в жиру рукой, зовет к столу любимчика. А младшенький Никтим что-то там застыл за спинами старших. Вздрагивает губами, но смотрит твердо.

– Отчего же ты не разделишь со мною эту трапезу?

– Я… не могу. Не могу, Владыка. Карай, если хочешь.

Я кивнул. Хочу, мол. А как же – очень хочу.

В пальцах возникла белая стрелка, которой не нужна тетива. Для кощунников я не доставал лук Урана – слишком жирно будет…

Адамантовая молния сверкнула, поражая первого. Холодно блеснула, вонзаясь в грудь второму. Опалила волосы третьему. Четвертый заклокотал пропоротой глоткой…

Стрелка, игрушка матери-Геи, вела счет небрежно, с ленцой. Покидала пальцы хозяина – возвращалась. Сновала туда-назад деловито, как торговец в базарный день.