"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 625
— Если вдруг будет дочь…
— Тоже неплохо. У меня вон одна уже есть — Афина. Скажешь, плохая дочка? Знаешь что? Я обещаю — родится сын или дочь… в любом случае пир будет радостным. Радуйся, Гера. Нам с тобой не только воевать. Нам с тобой жить.
Она улыбнулась — слабо, устало и недоверчиво.
Золотой Век — место для пиров, для танцев, радости, счастья. Время детей и их игр.
Не время для страшных пророчеств.
Не время.
* * *
— За первенца! За продолжение славного рода Кронидов! Хей!
Чаши блеснули, взлетели к потолку, радостно звякнули — насытили воздух ароматом крепкой медовой браги. Брага хмелила немного — осознание хмелило больше: первенец, наследник…
Гукает в колыбельке, пока без имени. Я еще и на руках-то пока не держал, и не видел как следует — не дала решительная Деметра. Она с Гестией на пару выставила меня из гинекея: «Все, царь богов, иди заниматься мужским делом, пировать».
Пошел заниматься.
Здравницы и поздравления летят со всех сторон — не хмелят. Сколько там в них искренней радости? Плевать, не измеряю. Зевс хмыкает, вздымает чашу с амброзией — «Ну, наконец-то!» Да, да, наконец-то, можно понять. Вон выводок младшего, добрую половину стола занимает. Гермес, Аполлон, еще какие-то — от смертных… там вообще есть кто-нибудь от Деметры, к слову? А, ну да, Гефест. Уже не такой скорбный — видать, получил весточку от Прометея.
Посейдона нет: брат таки ушёл в подземный мир и вестей не шлёт. Гипнос (вон он за столом, вместе с Момом) говорил — устроился там, во дворце. Пиров закатил штук десять — подземный мир до сих пор похмельем мается.
Ну, и ладно, ну и плевать.
Сознание — наследник! — пьянит слаще музыки. Понимающе улыбается Афина — и я чувствую себя неловко из-за того, что не ощутил такого же упоения, когда узнал о рождении дочери…
Дурак был, впрочем. Молодой. И на руках ее не держал, обучать ничему особенно не смог — без меня выросла умница и красавица — достаточно мудрая, чтобы не обижаться ни на что…
Метида тоже здесь, сидит рядом с замужними, кивает и искренне радуется — и мне приятно видеть ее, куда приятнее, чем того же Аполлона. Или Гермеса. Или Япета вещего с сыновьей печалью в голубых глазах, будто мне тут не наследника — неизвестно что родили.
Деметра и Гестия тоже уже появились, кружатся в танце с остальными, только немного устало — роды у Геры были тяжелы…
Деметра еще шепчет что-то, даже всхлипывает от избытка чувств, ломает танец. Шепот за музыкой не разобрать, легче прочесть по глазам: ах, если бы это видела мать, если бы видела…
Ананка, наверное, совсем расщедрилась сегодня. Пустилась во все тяжкие, опорожнила над моей царственной башкой сосуды со щедростью.
Только Деметра успела пожелать – как…
Тяжелые двери царского пиршественного зала – нараспашку. Распахнулись легко, крыльями бабочки.
Она вступила в зал медленно, делая каждый шаг словно наощупь, но глаза ее нашли меня сразу же – светили двумя звездами. Безумными, не путеводными звездами – пойдешь за такими, не выберешься…
Рея Звездоглазая была в изодранном рубище. Худа и словно изглодана ветрами – серая кожа собралась складками, как выветренный камень в скалах. Ввалились щеки, истончились пальцы. Ноги изранены – оставляют следы ихора на плитах пола…
Сухие губы крепко сжаты, берегись, если откроются…
Как быть, когда к тебе на пир приходит Судьба? Если пир превращается – в суд? Превращается – в казнь, а тебе нужно вместо обвиняемого быть радушным хозяином?
Я поднялся из-за пиршественного стола.
– Радуйся, Рея Звездоглазая! Великая честь – принимать тебя в моем доме. Сядь же на почетное место. Пируй со своими детьми, раздели нашу радость – рождение моего сына!
Голос у нее был сух и ломок, как высохшие под солнцем травы.
Но колол больнее.
– Благодарю за честь… Климен Милостивый. Я явилась не пировать сюда. Пришла вестницей. Чтобы провозгласить пророчество Мойр. Мойры послали меня, чтобы сказать…
Я понял раньше. Наверное, понял до того, как она переступила порог пиршественного зала – сразу же, как увидел ее глаза, безжалостные звезды. Увидел на губах отзвук насмешливой улыбки: «Пей ту же чашу!» И уже тогда захотел закричать: «Мама, за что?! Ты любила его, я знаю, но разве мог я поступить иначе? Для чего же ты тогда спасала меня – чтобы я жил? Чтобы прятался веками? Чтобы наплевал на братьев, на сестер и спасал только себя?! Так почему ты пришла, чтобы бросить мне это в лицо, почему вызвалась поставить на меня это клеймо, почему от тебя?! Именно от тебя я должен услышать это – проклятое, роковое, незыблемое…»
Чуть согнутые в безумной улыбке губы дрогнули луком – выпустили влёт страшную стрелу.
– Тебя свергнет сын.
Клеймо Уранида прижалось чему-то живому, болящему там, внутри, в груди. Бесстрастно въелось – раскаленной бронзой. Припекло, прожгло, осталось, перекатываясь громом в ушах: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»
Кажется, я даже кричал. Какие-то глупости, что-то вроде: «Почему я? Почему меня?! У меня ведь только что родился первенец, он совсем еще маленький, ну, какая ж это угроза, нет, нет, нет, заглохни там, внутри…» Кричал – и не мог перебить отдачу, неотступный рокот: «Сын, сын, сын, сын…» И спрашивал у Ананки: «Они ведь ошиблись?! Скажи, что твои дочери ошиблись, скажи, что Рея солгала!» – и понимал, что всё правда.
Потом понял, что молчу. И с самого начала молчал, а кричал только – глазами.
Я сидел на троне, и золото ласкалось ко мне – словно знало, что мы расстанемся.
Как скоро?
Рея ушла. Улыбнулась на прощание безумной улыбкой, сухими губами. Так, будто я был виноват в том, что услышал.
Будто, натягивая лук тогда, у Олимпа, свивая свою стрелу из ненависти, не додумал чего-то или недопонял.
Например – что ты чувствуешь, когда слышишь это: «Тебя свергнет сын».
«Наверное, ты знаешь, на кого похож, – смеялась в памяти бабушка-Гея. – Может быть, ты похож на него даже больше, чем тебе самому хочется».
«Жрать своих детей я не собираюсь», – отмахивался из памяти я. И знал, что услышу, и готов был упиться вусмерть – только бы не слышать: «Ну, мало ли, чего ты там не собираешься. Ты вот царем не собирался быть…»
Не собирался – а потом собрался.
Не хотел – а если вдруг надо?!
Если вдруг в ушах отдается пророчество: «Ты или тебя. Сын, сын, сын, сын…»
Пир кончился. Я не заметил, когда. Говорил что-то, даже чаши поднимал. Советовал Деметре и Гестии пристальнее следить за сошедшей с ума матерью. Вроде бы, даже смеялся.
Сестры смотрели испуганно и молчали – будто видели кого-то другого на моем месте… другого.
Пировавшего в этом же самом зале – остроскулого, черноглазого и черноволосого. Радостно вздымающего чашу за здоровье жены и будущего наследника.
Он, наверное, тоже был счастлив, – мелькнула мысль. До того, как его ударило в спину непрошенным пророчеством. До того, как он решил сберечь трон. Сберечь себя, сберечь выстроенное царство… род титанов. Что он хотел еще сберечь?
Слуги шарахались от меня, когда я брел к гинекею. Обегали, старались не заглядывать в пустое лицо. В глаза – два Тартара.
Две бездонные глотки.
А эта, из-за спины – она куда-то подевалась. Не смогла, наверное, вынести взгляда – хотя разве из-за спины она могла бы увидеть взгляд?
Потому за спиной болтался призрак прошлого. Порубленного на куски и сброшенного в Тартар. Призрак был безумен, хихикал и бубнил, сначала тихо, потом все яснее:
– …на клочки ее проклятый свиток! Что, сынок? Понял теперь – каково это? Наглотался, а? Рассказать, как мне было глотать своих детей? Какая это боль в первый раз, потом, правда, полегче… ты там не промахнись, сынок, вдруг камень подсунут. А надо надежно. И надо сейчас. Понимаешь, потом оно вырасти может. Вырастет, станет лучником, явится по твою голову к твоему же дворцу… Ты же этого не хочешь, сынок? Не хочешь?!