"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 614

А потом одна из них темнела.

– Бездарно дерешься, – говорил он себе, потому что не мог понять: которая из двух становилась чёрной.

Впору поверить было: это сон. Не имеющий смысла, навеянный близнецом-Гипносом, который любит пошутить.

Поверить мешало одно.

Чудовища снов видеть не умеют.

Меч свистнул скупо и делово. Указал нимфе, ужаленной каким-то ядовитым гадом, – всё, тебе туда, ко входу у мыса Тэнар. Подружки нимфы зарыдали хором, рассыпались птичьим плачем, насытили трауром воздух. И поплыло над травой неизменное, раздражающее:

– О Жестокосердный…

– О Неумолимый…

– О Железносердный…

От надсадного, страдающего вытья (шестой случай за сегодня среди видящих, что это на них мор какой-то напал) хотелось скорее уйти. Еще хотелось взять за горло какую-нибудь из этих… не ту дриаду, которая пискнула и от ужаса спряталась за дерево. Нет, эту, которая потрясает кулаками, царапает себе лицо и больше всех изощряется в эпитетах (у нее он и «приносящий горе» и «затмевающий день мраком крыльев»). Взять за горло, чтобы заткнулась. Подтянуть к себе и спросить – молча, глаза в глаза: «Что?! Что я должен был сделать? Сломать свой меч, чтобы ваша златокосая, или как ее там, и дальше плясала по лужкам? Почему вы не называете так мойр, которые перерезали её нить? Почему не плюете в сторону змеи, которая прервала её жизнь? Что вам всем нужно от меня – чтобы я отшвырнул меч и начал плясать вместе с вами?!»

Только кому какое дело – чего хочет смерть.

Танат Железносердный молча призвал к себе на ладонь взлетевшие золотистые пряди. Сжал, не пряча холодного взгляда от рыдающих нимф – что толку, через день снова песенки запоют… Развернулся, взмахнул прозвеневшими крыльями, не слушая – что там полетело ему вслед.

От этих правды всё равно не дождаться. Он знал – чего от него хотят на самом деле. Чтобы он шагнул в Тартар, навсегда истребив Смерть. Чтобы перечеркнул собственное рождение. Или, может, перерезал собственную нить в доме у Мойр – своим же мечом.

Страх и глупость – слишком часто одно и то же.

Страх толкал их на глупость. Страх смерти подсказывал, что от смерти легко избавиться. Запереть в Тартаре, заковать в цепи – и снова настанут бесконечные, сверкающие дни жизни. А Атропос Неотвратимая перестанет пощелкивать крошечными истертыми ножницами, перерезая нити.

Если бы Танат умел смеяться – он… наверное, все равно не смеялся бы. Глупость не забавляла – раздражала, не более того.

Как мельтешение под сводами спокойного до этого мира. Мельтешение, и шепотки: «Хи-хи, вот ужо на царя посмотрим, га!», и кровожадное предвкушение, разлитое в воздухе – ожидания.

Танат поморщился, входя во дворец. Теперь вот и в Эребе эта болезнь – просочилась, зараза, проползла, одно радует – безумие не так заметно.

Это началось не так давно, со Среднего Мира, который в конце концов обрел-таки нового царя (после идиотских стычек, мелких войн и Состязания, на которое Жестокосердному приходилось время от времени прилетать). Обрел – мудрого, всеми любимого спасителя, Климена Милосердного, Гостеприимного, Богатого, Стрелка и Тартар знает, как его там еще. Победитель Тифона взошёл на трон не так давно, а о его справедливости и милосердии уже поползли невероятные слухи, и видящие уже не раз грозили: Жестокосердный, ты здесь до поры до времени. Вот дойдут у нового царя до тебя руки – нет сомнений, что тогда и начнется настоящий Золотой Век.

Танат молчал и резал пряди или же резал словами: «Пусть доходят». Руки же у Милосердного, Мудрого и Гостеприимного тем временем явно были заняты чем-то другим. К примеру, заздравными чашами – пиры были пышными и не на один день, и не меньше сотни сатиров сошло на асфоделевые поля от обжорства. Позже руки нового царя занялись женой – подземные с упоением обсасывали подробности свадьбы с Герой, липли к Гипносу, который на свадьбе побывал гостем. Потом опять были пиры – в честь свадьбы, как иначе.

Теперь вот руки дотянулись до братьев.

- Ну, Зевсу и Посейдону хоть бабу не давай – только дай поправить, хоть немножечко, - закатывался младший. – Они вокруг Аида с того боя с Тифоном только что не плясали.

- Если он не даст им правления – они сами поднимут восстание, - мурлыкнула Геката в каком-то разговоре, который Танат и не хотел слышать.

Жестокосердный тогда подумал, что новый царь вскоре и братьев запихнет в Тартар. Как отца – к чему лишняя обуза?

Климен Мудрый был мудр как-то по-своему (или молва как всегда врала, и он просто был недальновиден). Как иначе объяснить то, что он решился поставить братьев наместниками. Что придумал этот жребий.

Что принял подарок.

Подарок кровожадно скалился – всеми пропастями. Облизывался кровавыми языками пламени, чавкал Стигийской трясиной, истекал вместо слюны вязкими, медленными водами Стикса.

Предвкушал.

Великая Нюкта предложила это новоявленному царьку – и Мудрый перестал быть Мудрым, согласился принять роковой дар, и не нашлось советника, который сказал бы заносчивому: «Бойся подземных, дары приносящих!»

А может, два братца слишком хотели иметь по своей вотчине – вот и решили разделить жребием: кому подземный мир, а кому водный.

Стикс позвали в судьи. Оставили остальных в предвкушении – Зевс или Посейдон?! Посейдон или Зевс?!

Танату Жестокосердному было плевать на обоих. Как было бы плевать на цвет ягненка, которого кладут на алтарь. Или на цвет очередных локонов под верным клинком.

С Зевсом или с Посейдоном – опять мир будет изводить незадачливого правителя, тот побежит искать совета к дворцу Эреба и Нюкты, потом…

О том, что выйдет из дверей Эреба и Нюкты потом думать не хотелось. О том, сколько раз им всем еще повезет – тоже.

Танат призвал чашу, сделал глоток – стараясь не вслушиваться в ворчание предвкушающего новую кость мира. Глупого пса, который не познал пока – насколько тяжкими бывают ошейники.

Мир полнился сладковатым душком сплетен, похожим на запах асфоделей, в мире плавало одно: как оно будет? А кто?! Зевс? Посейдон?!

Какой жребий? Кому суждено?!

– Мать зовет, – выдохнули позади. Близнец влетел без дурацкого смешочка, даже без предупреждения (если не считать предупреждением то, что такое хлопанье крыльев можно с поверхности услышать).

Танат не повернул головы.

– Так иди.

– Она зовет… она зовет обоих.

Танат отставил чашу. Та качнулась у поверхности стола – будто лодка, поймавшая волну. Капля алого стекла по пальцу.

Ослышаться он не мог – Смерть всегда слышит верно. Но Нюкта-Ночь не звала никогда. Раньше – никогда.

– Не тебя ли с Момом?

– Вот и я спросил, – Белокрыл не выдержал, хихикнул, развел руками, даже перестал лупить по дну своей дурацкой чашки. – А она и говорит: другого брата. Кажется, она вообще собирает всех детей.

Он встал из-за стола молча. И не торопился, хотя Белокрыл весь изнылся по пути («Чернокрыл, у тебя там перья не заржавели? А знаешь что? Ты тут пари себе, а я полетел вперед!»)

И старался не думать – что заставило Нюкту-Ночь послать за нелюбимым сыном. Впервые. Позвать в свой дом после сказанного: «Уйди и не появляйся, нужно будет – позову».

– Ты медлил прийти, – сказала она, не глядя на него, когда он вошел в мегарон отцовского дворца – последним.

– Я явился, – отрезал он и шагнул туда, где тени стояли самые густые.

Может, если не являлся – было бы лучше. Вот только если ты сын Эреба и Нюкты – тебе не так-то легко отвергнуть зов матери.

Собрались все – даже вечный старец Харон. Даже безумная, кривляющаяся Лисса. Немезида с поджатыми губами, поигрывающие бичами Эринии, Керы, рыжий, хихикающий Мом…

Все, кого Нюкта-Ночь родила в наказание этому миру.

Шуршит покрывало, тянет холодом по ногам – это Нюкта вышагивает по залу, и глаза ее детей следят за ней. За нежной, мечтательной улыбкой. Глазами – глубже океана, древнее бездны. Волосами, убранными в сетку с маленькими бриллиантами.