"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 585
— Он мне не нужен.
— Тогда и мне не нужен. Будем сражаться честно?
Смешок посеребрил колонны и будто высветил ее лицо.
Честно. Для честного поединка ей нужно было бы удвадцатериться.
Он снял с пояса клинок. Закончить с этим, вернуться к обязанностям, а если ей придутся приставлять отрубленную руку… клятва дана, Стикс ждет. Стоит, прислонившись к колоннам, в расшитом черном жемчугом гиматии, пока только в виде титаниды — наблюдает и ждет.
Принужденно и нехотя, но он атаковал в полную силу — и сразу понял, что не должется легкого боя, и клятву обойти не удастся, и рубиться придется действительно изо всех сил, потому что нельзя иначе сражаться с цветочным ветерком, нельзя, не напрягая мышц, попасть по верткой пичужке, нельзя угадать движение солнечного зайчика…
Дзинь-дзинь! — игриво зазвенели, столкнувшись, клинки — бронзовый и железный. Ветерок увернулся от железного вихря, дохнул весной, затанцевал по плитам внутреннего двора, смеясь колокольчиковым смехом. Железное жало, самое страшное в Элладе, свистело и рассекало, но не успевало достать ветерок, и… дзынь! — иногда отражалось веселой бронзой.
Дочь Персефоны-Весны танцевала, смеясь. Дочь Аида-воина сражалась. Дочь лавагета измышляла тактику наступлений и отступлений.
Дочь невидимки исчезала, чтобы тут же появиться в другом месте и…
Бим-бом! — отразить удар, нагло обращая звук благородного клинка в тимпанные удары или в треньканье кифары.
Невидимка не был вполовину таким мерзким противником. Там, где он атаковал — она ускользала, где прыгал — кружилась в танце, где был серьезен и зол — она была счастлива.
Буйство радости — в бою, меж двух клинков. Меч Макарии, казалось, жил и пел отдельно от своей хозяйки: лесная кошка играла с опавшим листком, подбрасывая его то так, то этак, а то, что здесь, совсем рядом, играет кто-то еще — так это пускай, а мы тут — дзынь! — и с ним немножко поиграем.
Она улыбалась и все время смотрела ему в глаза — и в глазах у нее было что-то неправильное, что-то…
Ножны, безропотно принимающие в себя страшный клинок его взгляда. Бархатные, темные, обещающие покой, желанный и тихий, обитель, в которой нет места назойливым воплям перерезанных нитей, и проклятиям и рыданиям смертных вдов над толосами. Свобода от надоевшего предназначения, и тепло, и волна, наполняющая бесконечную пустоту — ее улыбка…
Волосы ее давно разметались в воздухе, и по двору носились всполохи меди. Крон-Временщик растянул мгновение, и Танат Жестокосердный смотрел на пылающее от счастья танца личико, на приоткрытые во вдохе губки, на ямочки на щеках, и впервые в жизни он чувствовал ненависть — к Крону. Потому что рано или поздно это мгновение должно было смениться другим, а ему хотелось — вечности.
— Нет, это не я, — шевельнулись губы, но он не расслышал своих же слов: слова — шелуха, правда — в глазах, которые сейчас не могут оторваться от ее танца. Танец под звук сталкивающихся клинков — наверное, это и есть красота, правда, непонятно, та ли, о которой дерут глотки аэды — или все-таки даже лучше, чем та…
На миг, меньше, чем на миг, они сблизились в танце, и их волосы перемешались — русые пряди с медными. Взметнулась белая ручка — будто хотела прикоснуться к щеке.
А уже в следующее мгновение он увидел брешь в ее защите и нанес удар.
Она успела подставить клинок, и его меч не тронул горла: соскользнул, прорезав плечо. Закричала Персефона, на светлом хитоне Макарии появилась россыпь благоуханных брызг, и девочка, тихо вскрикнув, выронила меч под ноги противнику: бой был окончен.
На самом деле он закончился раньше, потому что в миг, когда Танат увидел ихор на своем клинке — ожгло и его, с размаху, будто плетью Эриний захлестнуло горло…
«Она ранена, а больно мне? — мелькнуло в мыслях. — Или все же зацепила?»
Не зацепила.
Меч Макарии лежал на плитах — сухой. Брызги ихора не долетали до него.
«Я победил», — подумал Танат. Мысль показалась гнилой, скучной, серой.
Внутри еще жил крик, и хотелось вытрясти из Тартара проклятого Временщика, чтобы вернуть убежавшие мгновения, перемешать будущее с настоящим…
Девочка стояла напротив, сжавшись, завесив лицо волосам, дышала прерывисто, сдерживала стоны. Невидимка меня придушит, — подумалось вяло. В Тартар Невидимку, — вот эта мысль была уже неожиданной, хоть и мелькнула только на краю сознания.
Он уже почти шагнул к ней, когда Макария подняла лицо.
Она улыбалась, смаргивая с темных ресниц невольные слезы боли.
— Это был хороший бой, Чернокрыл, — сказала весело. — Ты только забыл об одном.
Танат вспомнил о клятве, оглянулся на Стикс. Титанида пожала плечами. Значит, он все же дрался в полную силу — как мог. Значит, не об этом.
— …я не сказала, что хочу забрать у тебя всю твою власть. С меня хватит и немногого.
Она протянула левую руку вперед и разжала пальцы, открывая спрятанные в кулачке золотые ножнички.
И две русые пряди, срезанные с головы бога смерти.
Свита ахнула еще громче, чем в первый раз, зашелся радостным смехом Гипнос…
— Теперь у меня есть право, — сказала, улыбаясь, дочь Аида. — Смерть будут звать и по моему имени тоже: блаженную, легкую, радостную смерть. Признаешь ли ты это?
Он кивнул. В голове мелькнуло что-то про поражение… унижение… нужно было собрать расколовшуюся амфору мыслей. И почему… в груди… железо ведь не умеет саднить.
Что не так с ее словами? С тем, что она берет всего лишь часть теперь, когда могла бы взять — всё, что захочет, только попросив?
— Хорошо, — кивнула она и на секунду стала дочерью своих родителей — величественная, статная… — Тогда мы увидимся на полях сражений или в домах больных.
Он не кивнул. Нужно было понять, что такое случилось. Отрезанные пряди… смех свиты… все неважно. Взгляд невидимки — тревожный, зоркий — а вот это важно, но это потом.
Над Макарией уже захлопотала Геката: поливала рану серебрящимся зельем, накладывала на нее широкие листья и мягкую ткань. Нимфы Коцита тоже уже спешили к подруге, захлебывались счастьем.
Ударила кифара — Орфей дождался, есть, что воспевать, как в старые времена. Новая богиня смерти — обожаемая, не ненавидимая…
— Убийца, — что-то вспомнив, окликнула девочка, которую уже заключила в объятия мать. Танат перевел на нее взгляд. — Я забыла сказать тебе… ты бездарно дрался.
Персефона охнула и зашептала дочери что-то на ушко — наверное, о мстительности Жестокосердного. В ответ над двором зазвучал приставучий колокольчик смеха.
Шаги своего ученика Танат опознал на этот раз без ошибки.
— У тебя хорошая дочь, невидимка, — проговорил, едва ли слыша себя. Нужно было — словами. Нельзя было смотреть ученику в глаза.
Не дожидаясь ответа, Танат молча свел крылья, рванулся вон из подземного мира. Унося с собой звук колокольчикового смеха, запах весны, долгий взгляд, обещавший покой…
— Что с ним? — спросила Персефона, подходя к мужу. Она лучилась спокойной гордостью за дочь. — Взбешен поражением?
Аид бросил взгляд на Макарию, весело щебечущую с нимфами. В глубине глаз Владыки теперь плескалась иная память: медные волосы, летящие по воздуху, край зеленого хитона пузырится в танце, воин, зачарованный видением, замер на зеленой поляне невидимкой, силится вдохнуть — не может…
— Хуже.
— Ты говоришь загадками, царь мой. В конце концов, ему не на что жаловаться: он закончил бой и…
— И проиграл.
Персефона не стала оспаривать это. Фыркнула носом: не хватало еще, чтобы муж тревожился за своего вестничка. Что с этим-то может случиться?
— Ты не гневаешься, что я вынудила его на эту клятву? Я беспокоилась о ней. О том, что она может стать… ты видишь? Понимаешь?
Он понимал. Ей виделась их дочь в черном облачении, с клинком в руке, с кинжальным взглядом, отравленная предназначением — чудовище…
Макария уже смеялась, предлагая подружкам потрогать отсеченные русые пряди: «Агейо! Смотри, сейчас вон та как цапнет тебя за палец! У Убийцы суровые волосы!»