"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 570
Врага. Единственного, замечательного, самого лучшего, самого достойного, чудесного, свалившегося как бешеный Уран на голову…
Врага.
В конце концов — у каждого из нас свои смыслы.
* * *
Титанида Астерия любила звезды. Все ее разговоры были о мягком сиянии сотен небесных алмазов, о прогулках по бесконечному полю Урана, о чудесных созвездиях: опасном Скорпионе, рыкающем Льве…
О ночных птицах, о хрустальном звоне дождинок о небесный свод, о молодых юношах, которые призывно улыбаются в звездное небо.
Титанида Астерия любила полеты и крылья.
До дочери титаниде не было никакого дела. Ходили слухи — она как-то начала жаловаться на скуку, и Нюкта крикнула ей с колесницы: «Повидалась бы с дочкой, что ли!»
Астерия долго думала, о какой дочке речь. Говорят — даже вспомнила потом случайную ночь с подземным титаном Персом и плод этой ночи: странное дитя с тремя телами, переданное в руки отцу с гневным наставлением: «Тащи это чудище в подземный мир! А ты думаешь, где ей место?!»
Геката тоже любила звезды — все, что у нее осталось от матери. Прочее было ни от нее, ни от отца: змеистые черные косы, миндалевидные глаза, и кровавая улыбочка, и тайный, сладкий шепот, и тяга к таинственным, смутным дорогам, предсказаниям, гаданиям и снадобьям…
— Почему я такая? — спросила она однажды у Великой Нюкты. Спросила, играя в любимую игру: предвидение. Вот сейчас Великая таинственно усмехнется, наклонит голову. Шепнет: «А ты разве хочешь быть другой?»
— А ты разве хочешь быть другой?
— Почему я непохожа на отца или мать?
До чего это интересно: играть в «следующий ход». Что скажет собеседник? Что сделает? А потом обдавать превосходством — высокомерной улыбочкой, полной знания: «Я знала, что ты это скажешь…»
У Гекаты получалось играть в предвидение слишком хорошо.
— Потому что ты чудовище, милая.
Как все, кого воспитал подземный мир. Не родители: в подземном мире не жили семьями. Женились, рожали — и оставались одиночками. Не испытывали тяги друг к другу.
Все мы дети Эреба, — любила повторять Геката про себя, в задумчивости мешая очередное ядовитое варево (или даже два варева, все-таки три тела — очень удобно). Все мы… воспитаны вольным ночным миром, у которого слишком много своего разума и своей силы, чтобы он мог быть просто — миром. Единственным, что у нас есть — нашей вечной клеткой, закрытой от солнца и звезд плотными сводами, отгороженной безумным холодом и пустотой.
Средний мир отторгал. Упорно выбрасывал из себя — те, кто пытался туда уйти, приползали обратно. Со жгучей завистью рассказывали: там травы! Птицы поют! Пляски, нимфы, титаны… да, там титаны, там воцарился Крон, там Золотой Век, там прозвучало пророчество: свергнет сын…
Геката презрительно усмехалась в ответ. Разливала горечь по невидимым пузырькам, прятала зависть в дальние шкатулки бездонных кладовых самой себя (чего интересного — быть цельной? Лучше — если внутри клетушки-подвалы-кладовые, и можно достать что угодно из резных, плотно прикрытых шкатулок).
— Верхний мир хорош, чтобы прогуливаться туда время от времени, — шептала она подружкам-мормоликам.– Мы — плоть от плоти подземного мира, нам ли мечтать о жизни под властью Крона? Здесь, только здесь у нас есть то, чего лишены они — свобода…
Безграничная свобода узника в клетке. От судьбы — у чудовищ не бывает судьбы, только — предназначение. От царей: те, кто смел сесть на трон подземного мира, сходили с ума, бросались в Тартар, не в силах совладать с вотчиной.
От самих себя, от любых законов, от чувств…
Иногда от этой свободы тошнило. Казалось: толкнись ногами — унесет, растворит, завертит в бескрайней пустоте, похоронит в этом сплошном сборище одиночек. Наверное, все подземные чувствовали нечто подобное: они наперебой изобретали способы удержаться.
Пили кровь — теплую, из среднего мира, которая согревала по-настоящему, не то, что вяло полыхающий Флегетон. Устраивали оргии и гулянки, все равно оставаясь одиночками. Обзаводились свитой — Геката, пораздумав, пристроила в свою, кроме мормолик, еще и крылатых волков, но все оставались чужими всем, даже когда мормолики чесали волков за ушами.
Мир брал за свободу дорого: выжимал и вытягивал любые крохи жизни. Семьи получались пустыми, дети — детьми мира, а не родителей, смех — наигранным.
Геката ворожила на травах, вслушиваясь в их шепот, одергивая себя: не уйти в него до конца. Составляла опасные снадобья на крови: они позволяли унять холод. Снадобья прогоняли мысль: рано или поздно — все они сделаются частью этого мира, не более живые, чем тени на асфоделевых полянах…
Правое тело шептало: предвидение верное. Левое хихикало: у него был сволочной характер.
А по ночам приходили шепотки мира, неясные голоса. Вопросы без ответов. Ответы без вопросов.
— Почему мне так холодно?
— Ты — чудовище, милая…
— Почему мне не помогают мои снадобья?
— Потому что это не снадобьями исцеляется, милая.
— Чем же можно это исцелить?
— Полюби. Или заведи себе друга. Видишь, все просто.
— Нет. Все сложно. Я чудовище, у нас не может быть любви или друзей.
— Ну тогда — заведи себе врага, милая…
* * *
Легко сказать: заведи врага. Подземные не враждовали. Сцеплялись, со стылым бешенством полосовали друг друга когтями и клыками. Потом вместе напивались. Вместе шли к Гекате за снадобьями, уже по пути забывали — из-за чего была ссора…
Враг должен быть достойным.
Геката подбирала тщательно, прикидывала так и этак: Эрида — слишком тупа, Немезида — недостаточно коварна, Мом — слишком шут, из него не получится серьезного, хорошего врага… А на поверхности появились Крониды, готовилась война, и там тоже вряд ли можно было кого-то отыскать.
Ата-Обман ушла на поверхность — поиграть, наверное, надолго, Лисса ошивалась там же, избывая одиночество в служении Кронидам…
Белокрылый Гипнос, сын Нюкты, не умел враждовать вовсе: он отчаянно цеплялся за свою белокрылость: «Да! Я вот, похож на бога! Все видали мою морду прекрасную?! Вот, а еще я дружелюбен, знаете, как?!»
Пожалуй, оставался только Убийца. Холодный и острый, как его клинок. Те, кто не давал себе приглядываться, говорили: железносердный, бесчувственный. Геката смотрела глубже.
Знала: гордец, отчаянно мучимый собственным предназначением, не спускающий ни единого выпада, мстительный мечник — может стать прекрасным врагом, почему нет?
Если бы бог смерти не нашел для себя собственного, невозможного решения.
— До меня дошли слухи… Осса-Молва решительно стоуста! До меня дошли слухи, что в твоем дворце гостил Кронид, о великая!
Нюкта нежилась в складках своего покрывала. Темная ткань отливала влажным, водным блеском, искрилась в свете факелов.
— Я рада твоему посещению, Геката… Да, этот мальчик, старший сын Крона… приходил просить совета.
Об этом Трехтелая знала — и знала, в чьем сопровождении пришел Кронид, и недоумевала: какая сила заставила бога смерти отказаться от вечного одиночества и провести чужака в Эреб? С каких пор олимпийцы хотят заигрывать с подземными? До того, чтобы направляться в гости к Нюкте?
— Кажется, он дружен с твоими сыновьями?
Пальцы Нюкты сжались, запутались в темной ткани.
— Только с одним.
Мом-пролаза успел услышать невозможное: Кроненыш предлагал Убийце побрататься. Говорил — Танат отказался. Прибавлял: а вот Гипнос бы совсем не против, только вот Кроненыш на него плевать хотел — на Гипноса.
— Вязать себя дружбой с чудовищем? — она давно забыла, куда упрятала способность искренне веселиться (давно не заглядывала в тот свой внутренний подвал). Но теперь усмешка выходила почти искренней. — Что он представляет из себя — этот сын Крона? В песнях о нем не слышно…