"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 234
— Дурак ты, — сказала Беатрис.
И положила голову мне на плечо.
Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.
Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из-под земли посреди двора и распугал половину гостей.
Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.
Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.
Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.
В кармане у меня лежала горсть семян.
Не мучника. Их я вёз в другое место и по другому поводу. Это были семена того самого реликта, которого я вывел за лето: тучница с крупным маслянистым зерном, которую я собирался вести дальше, к весне, к следующей культуре, к тому, что будет после хлеба.
Потому что хлеб мы, считай, сделали. Не до конца, не везде, не навсегда. Но империя этой зимой не умирала с голоду впервые за восемь лет, и в столичных лавках снова стояла мука, и на фронте солдат получал свои свой брусок в подсумке и знал, что завтра получит ещё.
А после хлеба людям нужно масло. Потом мясо. Потом молоко. Потом сад.
Я присел на корточки и разгрёб снег ладонью.
Земля под ним была тёплая. Не в смысле градусов, а в том смысле, в каком тёплой бывает живая земля. Взор Фермера показал мне её честно, без округлений.
/Поле № 12. Уровень живки: 4,1%./
/Состояние: восстанавливается. Прогноз на весну: пригодна к возделыванию без ограничений./
Четыре процента.
Полтора года назад я стоял на своей глине с половинкой картофелины в руке и видел ноль целых семь десятых, и это был лучший показатель на всём участке.
Я выкопал пальцем ямку, положил в неё одно семечко и присыпал землёй. Прижал сверху ладонью, как прижимал тысячу раз до этого.
Оно всё равно не взойдёт до весны, я это знал. Просто мне так было надо.
Потом поднялся, отряхнул колени и оглянулся.
За спиной, версты за две, дымила Преславица. Над крышами стоял ровный столб дыма из кузницы. По дороге ползла телега, и на телеге кто-то пел, и голос доносило до самого поля. В усадьбе меня ждали мать, сестра, Радован со своей Ядвигой, Ванда с котлами и рыжая охотница, которая, если её не остановить, к ужину непременно притащит очередного кабана.
Я вспомнил самое начало. Первую ночь на этой земле, когда у меня не было ничего, кроме лопаты и участка, который все считали проклятым.
А потом сел на лошадь и поехал домой.
Работы на весну было много.
Елена Кисель
Судьба за плечами
От ранней юности я жребий мой познал,
Из урны роковой – погибельный, несчастный,
И взором трепетным и смутным пробегал
Судьбы моей скрижаль!..
В.Ф. Раевск ий
Вот все и кончилось.
Серебристый тополь неспешно роняет листья на плечи.
Вода в Амсанкте странно черная – словно гладь покрывала Нюкты-ночи, словно кусочек той темноты, что таится за плечами: отвернись, шагни с десяток раз, и будет тебе вечный мрак. Пройди ущельем Тэнара еще пять-шесть стадий, протиснись через расселину, распихав бесплотные тени, которые стекаются сюда со всей округи, – и увидишь пристань, а возле нее – лодку, которая выглядит так, будто вот-вот утонет. Два глаза по краям носа – не глаза, а провалы глазниц. Осмелишься шагнуть в судно – и старик, у которого, кажется, нет сил, чтобы толкнуться веслами, в два счета перебросит через ледяные черные воды Стикса. От пристани недалеко до золотых врат на алмазных столпах – а там уж ты предстанешь перед шестью горящими глазами Цербера. Три разверстые пасти поприветствуют оглушительным рычанием, лениво дохнет огнем дракон вместо хвоста – грозное требование медовых лепешек, которые так любит страж ворот. И если не испугаешься и лепешки при тебе – вскоре, пробираясь в толпе теней, сможешь пройти по полям асфодел я . Не смутишься видом чудовищ, мук, не свернешь с мощенной белыми плитами дороги – и, озаренный отблесками огненной реки, перед тобой встанет дворец Владыки подземного мира – Аида Непреклонного, Аида Гостеприимного, богатого и безжалостного, вечного тюремщика здешних подземелий.
Остановился? Иди, не бойся. Владыки нет в его дворце – ужасающей своей красотой глыбе черного базальта. Вы не найдете его на кручах у Ахерона, где он, как говорят, любит прогуливаться, и у гранатовой рощи, и у Стигийских болот – обители чудовищ, и у провала, ведущего в Тартар… У Леты, где он нечасто, но бывает, его тоже нет.
Потому что он сейчас – напротив меня.
Здесь, на черте пограничья, мир, кажется, еще должен жить, но живет почему-то только серебристый тополь – и тот вечно облетает и никогда не цветет, а в озере никогда ничего не плещется: черная, однородная вода, над которой я сижу, глядя в его лицо. Словно высеченное из скальных пород, скуластое и жесткое, в каждую черточку впитался мрак его мира – и мраком стекают на плечи волосы, и глаза – как провалы Тартара, где нет жизни. Вот он сидит на обрыве, слегка ссутулившись, – сын без родителей, муж без жены, брат без братьев и сестер, губы сжаты в узкую линию – будто вовсе нет рта…
Он?
…я?
И листья серебристого тополя падают на плечи, летят в Амсанкт, смущая черные воды озера, превращая озеро – в зеркало памяти. Тополь тоже знает: все уже кончилось. Теперь обернуться в последнем усилии к той, что замерла за плечами, а потом… потом…
Все потом. А пока пусть чуть-чуть подождет время. Мы с ним – одной крови, я могу попросить по старой памяти. Битва малость затянулась, с пальцев до сих пор капает ихор [1] , а блаженного безделья я не позволял себе очень давно, но теперь все кончилось, и можно посидеть на обрывистом берегу озера – подвести в уме бесконечно длинную черту.
Все кончилось. Что? Ну, то, что когда-то началось.
Из-за спины – то ли вздох, то ли смех. И вопрос – немой: «А ты помнишь, как начиналось?»
Я ловлю на обожженную левую ладонь серебристый лист тополя и гляжусь в черную воду – черную не как Стикс или мой мир, черную, как было там, в начале.
Я размыкаю губы, позволяя дару Мнемозины [2] владеть мною безраздельно.
– Как будто это было вчера.
***
Крик выворачивал легкие. Резал уши. Ввинчивался в виски.
Тонул в непроглядной тьме без остатка. Уходил в безвременье.
Больше крику некуда было деваться.
Здесь есть только тьма – вязкая, душная, липнущая к лицу и телу. И безвременье.
Еще пустота.
Все это мальчик знал – но все же кричал, пока не почувствовал, как растет в груди болезненное ощущение разрыва.
Тогда, поняв, что не может больше издавать звуков, умолк.
Голос, который он пытался заглушить криком, явился тут же – мягкий, идущий со всех сторон, а может, звучащий изнутри.
«Только не плачь, хороший мой. Хочешь послушать сказку, маленький?»
Проклятый голос раздавался неизменно и преследовал неумолимо: заткнешь уши, а он все равно звучит.
И никогда не слушал, что ему говорят в ответ.
«Нет, не хочу! Я не хочу! Уходи, я не хочу!!!»
«Вначале был только великий Хаос – бескрайний, плодоносный, содержащий в себе вся и все… И явились из Хаоса Эреб – предвечный мрак, Эрос-Любовь, и Нюкта-Ночь, и Гея-Земля, и много чего еще, много кого еще…»
Тяжело дыша, мальчик смотрел во тьму широко открытыми глазами. А может, глаза были закрыты – это не играло никакой роли.
«Уран-Небо воцарился в мире и взял в жены Гею-Землю, и она родила. Первых ее детей – Гекатонхейров-Сторуких и Циклопов – Уран вверг обратно в материнскую утробу, устрашенный их мощью. И они томились в Тартаре – глубочайшей бездне – и корчи мук сотрясали Землю…»