"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1886

Мотор отозвался на вводе в пологое жёстко, с запозданием, — и в той полусекунде, на которую он отстал от руки, я услышал всё, что Прокопенко сказал с утра. Стрелка температуры пошла вверх раньше, чем я ждал, и я смотрел на неё чаще, чем на цель, считал в уме не повозки внизу, а сколько мне ещё можно положить на этот чужой мотор, прежде чем он перестанет прощать. Он грелся быстрее старого, тесный, не разработанный, масло в нём не разошлось по новым зазорам, — я знал это и всё равно вёл его в бой, мягче некуда, как держат под уздцы коня, который вот-вот понесёт.

Куча у ближней переправы росла под носом тёмным месивом. Я положил перекрестье на самую гущу, у воды, выждал, пока она подползёт под нос, и сорвал эрэсы — две пары разом. Из-под плоскостей рвануло вперёд белым, четыре дымных нитки протянулись к мосту и сошлись в нём; вспухло разрывами, опрокинуло повозки, разметало по льду тёмное. Я довернул и дал по орудиям на передках длинной — осколочно-зажигательной, по расчётам, по упряжкам, — пока ствол не зачастил пустым, и тянул из захода вверх, не давая себе виснуть.

И встала зенитка. Эта не моталась рваными веерами с колёс — стояла на позициях и встретила нас в лоб, плотно, как стена обвода: двадцатки слитными трассами по высоте захода, тридцатисемимиллиметровая чёрными кустами там, где мы выходили вверх. Немец это небо двое суток мерил и теперь сыпал в него не наугад, а по пристрелянному, по тем точкам, где мы должны были оказаться на выходе.

— Командир, бьёт точно! — крикнул Ковальчук, разворачивая турель назад. — Не как на марше! Кусты на выходе, прямо где идём!

— Вижу. Выход рваный, виляй после захода! — Я бросил семёрку с крена на крен, ломая немцу упреждение, и почувствовал, как на этом мотор взял с надсадой, как стрелка дёрнулась ещё выше. — Воробьёв, не повторяй мой след, заходи стороной!

Воробьёв вошёл со своего угла и всадил реактивные в ту же кучу с другого края; у моста занялось — не бензином высоко, а ниже, гуще, повозками, кладью. Куча у воды осела в дым. Самого моста я с первого не достал — он лежал низко над льдом, узкий, и мои эрэсы ушли поверху, не задев настила.

Левее работали по открытому. Морозов зашёл вдоль и сшиб двух тягачей подряд, и оба встали поперёк колеи; Сошников накрыл рядом штабель и ровики осколочным по тем, кто залёг, и ушёл вверх первым же креном, не довернув добивать, как делал теперь всегда. Гладков с Сёминым ушли на дальнюю переправу, и оттуда сквозь треск пробился голос Сёмина — что мост качнуло, что у воды горит.

— Заход второй! — передал я. — По мосту и по дыму. Я в мост, фугасными. Кто над зениткой повис — ушёл, второй раз тем же местом не ходи!

Я завёл семёрку на мост, прижался ниже, чтоб не пройти над ним, как прошёл эрэсами, и отпустил обе сотки в самый узкий створ, к настилу. Бомбы ушли вниз, и сзади вспухло дважды — чёрным, с битым льдом и водой, у самого моста.

— В мост, командир! — Ковальчук. — Одна в настил, край осел! Вода пошла!

И тут зенитка достала не меня.

— Лагутина зацепило! — Панин, высоко. — По мотору, сразу задымил!

— Лагутин, доклад!

— Греется, командир! — рвано, отрывисто. — Масло гонит, тянет вниз, не держу высоту!

— На восток, к земле, на бреющем, не набирай! — Я довернул, выхватил его из россыпи бортов по серому хвосту: он валился вправо, и за ним тянулся масляный шлейф, тот самый, что я видел над ним же три дня назад. — Панин, при нём! Веди к первому полю за передним краем, сядет — и ладно, дальше не считай! Остальные — выход, сбор низом!

— При нём, — отозвался Панин. — Веду.

Не пожар. Серый дым, масло — пробитая система; пристрелянная зенитка взяла его на повторе ровно там, где ждала. Дотянет, если не словит второго. А моя собственная стрелка стояла уже у красной черты — чужой мотор, не обкатанный, на втором заходе, на довороте по мосту перетопило раньше, чем когда-либо топило старый. Я отпустил гашетку, сбросил наддув до малого, повёл семёрку ровно, без единого резкого движения, и она пошла тяжело, с натугой, грубым жёстким басом, но пошла. «Под вами то, что от неё осталось», — стояло у меня в ушах, и я выводил группу домой на том, что от неё осталось, и считал не разбитые повозки и не осевший мост, а высоту и минуты, на которые этого мотора хватит, чтоб дотянуть до полосы.

Уже на отходе, ложась на восток, я обернулся к реке через плечо — туда, где двое суток подряд видел дорогу, прущую к фронту строчку.

Движения не было. Был дальний берег Мышковы, осевший в землю и в дым: горели у ближней переправы повозки и кладь, чадили тягачи между окопами, осел одним концом узкий мост, и по нему уже не перетаскивали — по нему стояла вода, тёмная, поверх льда. И за всем этим, врытые по башню, неподвижные, сидели в мёрзлой земле танки, которые ещё четыре дня назад пёрли по голой степи к кольцу, а теперь зарылись и ждали — не рывка вперёд, а удара, который по ним готовился. Немец не шёл. Немец стоял и закапывался, как закапывается тот, кто понял, что дальше хода нет.

Я смотрел на это и знал — не глазами, а тем, что носил в себе с лета, числом и месяцем, — что отсюда вперёд он уже не пойдёт никогда: не послезавтра, не через неделю, никогда. Что эта река — самое ближнее, на сколько его пустили, и что теперь покатится он от неё назад, на Котельниково, откуда вышел, а кольцо, запертое окончательно, останется доедать морозом и голодом. Северней, на Дону, уже шло своё, о чём здесь ещё не говорили вслух, — но я держал в кулаке ответ задачи, которую все вокруг решали руками, не зная, что он сойдётся: тем, кто сидел в котле, выручать было больше некому. Они этого ещё не знали, а я знал — и нёс это под рёбрами, и вслух не называл, потому что вслух его скажут только пушки, и не сегодня.

Из семи на сбор пришли шесть; седьмой тянул стороной, с Паниным в паре, кренясь на масляном хвосте. Лагутин дотянул до ровного за передним краем и сел на брюхо, не доводя до полосы, — прополз юзом и встал; Панин снизился над ним, дождался, пока тот выберется из кабины и махнёт, засёк место и нагнал нас. Машину спишут третью за месяц — ту, на которой он успел отлетать всего несколько дней. Пилот цел. На сегодня это и была вся графа цены: чужой подвязанный мотор на грани да ещё одна машина новичка на брюхе. Цена опять вышла без имени в траурной рамке.

Прокопенко ждал у въезда в капонир, заложив руки за спину, и по мере того как борта выкатывались с полосы, чуть подавался вперёд на каждый. На шестом замер; седьмого, Лагутина, не было, и он уже знал это по радио раньше, чем сошёлся счёт.

Я подвёл семёрку на его место, выключил зажигание, и в осевшей тишине стало слышно, как чужой мотор остывает — потрескивает жёстче старого, чужим железом. Старшина влез на стремянку, откинул капот, тронул что-то рукавицей у патрубка, послушал, как уходит жар, и долго молчал.

— Перетопили, — сказал он наконец, ровно, без складки. — На втором же вылете. Я говорил — не обкатан. — Он не упрекал; он констатировал, как механик механику. — Ничего. Этот хоть не убит, этот вытерпел. Слушать буду всю ночь.

Он стянул рукавицу зубами и прижал голую ладонь к остывающему кожуху, прижал и держал, будто знакомился с тем, кого ему теперь выхаживать, как знакомятся с чужой, привезённой издалека, недоверчивой собакой, которой деваться некуда и которой ты тоже теперь не чужой. И сказал не мне, тихо, на одном выдохе, без жалобы:

— Живи.

С КП к ночи передали то, что я весь день держал при себе невысказанным: немец на Мышкове перешёл к обороне по всему рубежу, деблокада сорвана, выручать кольцо больше нечем и некем. Лётчики приняли это устало, без радости, как принимают сводку в конце тяжёлого дня. Я свёл его в журнал коротко — день вышел короче прежних, и итог его был не в числе сожжённого: что цель сменилась — бить теперь не марш, а оборону, по тому, что зарыть не успел; что закопанный по башню танк в лоб не берётся ничем, и тратить на него заход — пустое; что зенитка у вставшего другая, чем у идущего, пристрелянная, и повтор тем же местом смертелен, а выход надо ломать креном; осевший мост, горящую кучу у воды, вставшие тягачи; лагутинскую вынужденную и перетопленный мотор — в графу цены.