"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1846

Я держал штурвал ровно. По приборной доске у семёрки шли обычные показатели: давление масла ноль восемь, температура шестьдесят два, обороты тысяча сто, температура головок цилиндров двести семьдесят. По компасу курс сто десять. По высотомеру две тысячи. По радиокомпасу пеленг на дальнюю станцию у Конной двести девяносто. Всё стояло в норме.

К пяти двадцати на правом борту впереди по нижнему эшелону вошло в поле зрения первое селение — Конная-Дон. К пяти двадцати пяти впереди обозначилась полоса дороги, идущей с северо-запада на юго-восток в сторону Котлубани. По эфиру диспетчерская сообщила: цель уточнена. По линии Котлубань — Россошка идёт колонна противника на марше, тыловой обоз, ориентир — третий мост у балки Сухой.

Я обронил в эфир по обычной полковой манере: «Восьмёрка. Цель уточнена. По плану. Захождение с южной стороны, на высоте тысяча двести.»

— Принято, — Захаров. — Принято, — Морозов. — Принято, — Гладков. — Принято, — Сёмин по той же короткой полковой форме приёма.

Михаил в задней обронил по эфиру: «Чисто верх.»

— Принято, Михаил, — я ответил.

Восьмёрка шла. Сентябрьская полоса начиналась.

«Тут и встанем», — обронил я себе ещё раз, в кабине, без эфира, без голоса. Это была последняя моя личная отметка по этому лету. Со следующей минуты у меня в кабине начиналась рабочая шкала боевой работы, и в этой шкале для моих личных отметок места уже не было.

По нижнему эшелону на высоте тысяча двести под крылом семёрки шла донская сентябрьская степь. По дальнему юго-восточному горизонту стояла багровая полоса горящего города. По правому борту семёрки я в боковом зрении держал бортовой номер машины Захарова. По левому борту — машины Морозова. По эфиру у меня в шлемофоне шёл обычный короткий ритм коротких отметок, по которым полк наш в эту полосу работал. Михаил в задней держал свой сектор — верх, фланг, низ. Прокопенко остался на исходном, у крайнего стояночного флажка, где провожал меня этим утром молча. Гладков в третьей паре нёс под пазухой Шумиловский платок. Захаров справа, Морозов с Тихоновым во второй паре, Бабенко на месте Шестакова в третьей, Сёмин с Паниным в четвёртой, Воробьёв в моём звене запасным.

Полк наш на сентябрь сорок второго года выходил на исходный к новой полосе. По этой полосе мы пойдём дальше. По одному вылету, по одному дню, по одной заклеенной пробоине, по одной протянутой сапёрной лопатке, по одной короткой полковой клятве «тут и встанем». До конца этой полосы — сколько до него — никто из нас в кабине этим утром не знал. Но мы все шли по ней одной общей походкой.

Под левой рукой у меня лежал штурвал, под правой — рычаг газа. По линии плеч шёл ремень парашюта, по диагонали через грудь — ремень фонаря. По шлемофону шла лёгкая теплота от внутренней войлочной подкладки. По кисти левой руки на запястье шёл ремешок часов с трещиной на стекле — этот час показывал пять двадцать семь утра первого сентября сорок второго года. Я свой час по этим стрелкам сегодня держал.

Михаил в задней дыхнул в переговорное устройство ровно. Он шёл со мной с самого Барвенково — через Изюм, через Купянск, через Калач, через ту первую заклеенную в августе бронеспинку, через тот пулемёт, на котором у него за лето сорок второго года сменилось три ленты подряд. По его дыханию я в эфире слышал, что он на месте, что он работает, что он держит сектор. Этого дыхания мне сегодня хватало больше, чем любых слов с переднего сиденья.

Восьмёрка шла. Под крылом — степь. На горизонте — Сталинград.

По дальней дуге, которая у меня шла фоном, эта полоса должна была закончиться второго февраля сорок третьего года под Сталинградом, потом продолжиться курским летом, потом дойти до Берлина. По именам — кто из нас в этом полку дойдёт, кто останется в августе сорок второго, в зимнем сорок третьем, в курском лете — я в эту минуту не знал.

Сегодня в кабине я свою отметку обронил Прокопенко одной фразой — «не пустят». Это сошло за обычное командирское «знаю». Больше за это лето я её и не должен был ронять.

Восьмёрка шла на курсе сто десять, на высоте тысяча двести, к цели у Котлубани. По правому крылу впереди стояла багровая полоса горящего города. По левому крылу позади остался серый рассвет, переходящий в светло-голубое утро первого сентября сорок второго года.

Я держал штурвал ровно. По эфиру шла короткая утренняя тишина перед боем — ни Захарова, ни Морозова, ни Гладкова, только лёгкий треск переговорного устройства и далёкое дыхание Михаила в задней кабине. Тут и встанем.

Константин Градов

Штурмовик. Сталинград

Глава 1

«Полоса»

Балку Сухую я положил под левую плоскость и довернул на колонну — длинный сырой овраг поперёк степи, ещё затянутый по дну туманом, остался ориентиром, от которого я строил заход. От балки к северу, на грунтовку от Котлубани к третьему мосту, вытянулась цель, и я повёл восьмёрку так, чтобы солнце, едва оторвавшееся от горизонта, осталось у нас за спиной и било немцу в глаза, а не нам.

Цель нам дали с вечера, одной строкой и одним квадратом: тыловой подвоз противника к северному фасу, дорога Котлубань — третий мост, удержать. Севернее, за этой дорогой, наши уже которые сутки били встречными контрударами с севера, пытаясь срезать немецкий коридор к Волге, и всё, что шло по грунтовке к фронту — горючее, снаряды, понтон, — шло против них. Колонну надо было не напугать, а сорвать: остановить на дороге и сжечь столько, сколько успеем за то время, что даст нам немец.

Я держал тысячу двести. С этой высоты колонна читалась вся, от головы до хвоста: голова уже втягивалась к мосту, хвост ещё стоял у балки, а между ними растянулось десятка четыре единиц — грузовые вперемешку с тягачами, и в голове, и в хвосте по серой коробке бронемашины. Шли плотно, без разрыва, как ходят в тылу, где ещё не ждут штурмовиков с утра.

Немец увидел нас раньше, чем я довёл прицел. По обочинам встали первые разрывы — заградительный по нижнему эшелону, короткие грязные хлопки с песком и сколами внутри, парами справа и слева от дороги. Я разобрал по ним, что у колонны есть зубы: счетверённые автоматы, на тягачах, по краям. В лоб, на первом заходе, они ещё мажут. Опасны они станут на круге — когда расчёт обживёт нашу дугу и начнёт класть с упреждением, в ту точку, куда мы придём сами.

Я нажал передачу. — Восьмёрка. Работаю первым, пары за мной, интервал держать. По голове и по коробкам — эрэсами, по кузовам — пушкой. Один заход, потом круг. — Принял. — Захаров, справа от меня. — Принял. — Морозов. Гладков с Сёминым отозвались следом, в два голоса, на полслове перекрыв друг друга. — Михаил, держи верх. Прикрытие на трёхстах; сойдут немцы сверху — доложишь сразу. — Верх чистый, — отозвалась задняя кабина.

Прикрытия было — пара Як-1, на весь наряд. Маловато, но иного не давали. Восьмёрка пошла вниз парами, размыкаясь к боевому интервалу: ведущий, за ним с отставанием ведомый, чтобы на заходе не толкаться, а на выходе не пересечься.

За спиной у меня четвёртую неделю сидел сержант Ковальчук — Михаил, как я звал его в эфире, — стрелок, двадцати лет. Семёрке заднюю кабину прорезали в августе, в дивизионных мастерских, — одной из первых в полку; турель, ствол и чужие теперь глаза позади меня. Двухместных у нас пока считанные, остальные в эскадрилье летали, как летали всё лето, — одни, с пустым и слепым хвостом. Я к стрелку ещё привыкал: к тому, что верх теперь не мой, что сзади есть чужие глаза и свой ствол, и что отвечаю я с того августа не за одну машину, а за две жизни в ней.

Я отдал ручку от себя. Стрелка указателя скорости поползла вправо, балка качнулась и ушла под капот, и грунтовка с колонной встала в прицел.

Голову я взял на семистах.

Бронемашина сидела в прицеле серой каплей, чуть смещаясь влево, пока я доводил нос. Я выждал, пока она не легла под марку, и на пятистах сошёл эрэсами с обеих консолей — все восемь, залпом.