"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1688

Через секунды на колонне внизу впереди встала стена.

Не отдельные разрывы — стена. Сплошная полоса дыма, пыли, чёрных столбов, поднимающаяся метров на сто-полтораста, тянущаяся вдоль дороги километра на полтора. Колонна исчезла в этой стене, как исчезает пыль в воде, когда воду наливают в стакан. Стена стояла секунду, потом стала гнуться по верху от ветра, потом — медленно расходиться. Внизу, в основании стены, угадывались пятна огня — горящие машины, перевёрнутые башни.

Звук догнал нас позже: сперва картина, потом глухой рокот под мотором. Кабина дрожала — от мотора, от воздуха, от далёкого удара; я уже не разбирал, где одно, где другое.

Беляев в шлемофоне через помехи: «Звено — за мной, на цель!»

Заходить пришлось в дым. Беляев пошёл первым, слева. Я видел его хвост, потом нет — дым его съел. Шестаков пошёл вторым. Степан третьим. Я четвёртым.

Под крылом у меня сначала была земля, потом дым, потом сквозь дым угадывались очаги огня — рыжие, с чёрным по краям. Я положил нос ниже, чем учили — не на двадцать, а на тридцать. Посчитал не головой — телом. При двадцати я бы шёл по горизонтальному дну дыма, ничего не видя; при тридцати я входил в дым острее, проходил его быстрее, видел внизу цель раньше. Это была не моя идея, это было решение из тех, что делаются в полсекунды, без блокнота и без наставления. У меня в голове в этот момент стояла только одна мысль — успеть. Окно работы две-три минуты, и большая часть его уже была за спиной.

В прицеле сначала ничего, потом — тёмное пятно в дыму, потом — танк. Уцелевший, на хвосте колонны. Башня цела, гусеницы в порядке, пытается развернуться от дороги в поле, чтобы уйти. Я довёл нос. Дал гашетку. Эрэсы — две пары — ушли вниз. Один разрыв лёг у борта, второй — рядом, под гусеницу. Танк качнулся, сбился с поворота, встал; из моторной части пошёл белый дым, потом чёрный.

Я вышел из пикирования. Просадка обычная, метров сорок. Дал правую ШВАК короткой очередью по соседнему грузовику, который ещё не загорелся. Грузовик загорелся. Левая ШВАК — тоже короткой, как Филиппов сказал. Сегодня прошла. Я её не дёргал длинной — две короткие, потом подождал, потом ещё одну. Ровно как меня просил Прокопенко жалеть.

На выходе из дыма я выровнял нос, прижал газ. Дым здесь у меня в кабине пах не как обычно — пахло гарью с земли, тяжёлой, чёрной, какой пахнет горящая резина грузовиков и горящее масло танкового двигателя. Этот запах, видимо, цеплялся за обшивку и тянулся за машиной ещё минуту-две после прохода. Зенитного огня не было — то, что было зенитного на колонне, накрыло первой полосой дыма. Из верхней полусферы — никого. «Мессеров» в этом районе сегодня не было; то ли ушли, то ли ещё не подошли.

Шли домой над лесом, низко, с лёгкой змейкой. Беляев впереди, Шестаков, Степан, я. Все четверо. Под крылом плыли макушки сосен. Сзади и левее, на западе, поднимался от земли всё тот же чёрный столб, который мы оставили; он стоял, как стоит дым над пожаром, который не торопятся тушить. Никто его и не тушил.

В шлемофоне через помехи Беляев: «Все домой.»

Сели один за другим. Я выкатился к капониру, заглушил, посидел минуту с руками на ручке.

Прокопенко был у крыла раньше, чем я отстегнулся.

— Командир. Ну? — спросил он. — Цел. ШВАК левая прошла сегодня. Машина — посмотрите.

Прокопенко слез, пошёл по обводу.

— Четыре, командир. Четыре пробоины. По крылу — две, по фюзеляжу — одна, по хвосту — одна. В силовых — ни одной. Меньше не бывает. Вы её сегодня по-другому водили — спокойнее.

Я промолчал. Он провёл пальцем по одной из новых пробоин на крыле, нюхнул — горело там что-нибудь или нет; не горело. Постоял у консоли, потом обошёл и вернулся к носу.

— Сегодня немец на колонне, видать, и не пристрелялся. Или не успел. Как у вас на цели было? — Дым. Плотный. — Я так и думал. Из дыма много не настреляешь — зенитчик в дыму своих не видит.

— Прокопенко, — спросил я тихо. — А они кто?

Старшина обернулся ко мне. Долго.

— Они уже не наши, командир. Сразу после своей работы свернулись и ушли. Я видел машины на полосе минут пять — потом их не стало. Велено не спрашивать. И мы не спрашиваем. — Понял. — Спасибо вам, что машину обратно привели. Идите к командиру.

Беляев у своей машины. Шлемофон на плече, ремень не застёгнут, в зубах папироса.

— Соколов. Сюда. — Я подошёл. — Заход у тебя сегодня был не наш. Я видел. Ты заходил круче. Тридцать, на глаз?

— Тридцать, товарищ капитан. Сам пробовал. При тридцати — эрэсы точнее ложатся, особенно когда внизу дым.

Беляев молчал секунд пять. Папироса у него в зубах не двигалась. Я ждал. У Беляева пауза перед ответом — обычное дело: он не торопился с оценкой, чем бы она ни оказалась. За эти пять секунд я успел подумать только одну вещь: я сейчас ему говорю правду. Не оговорку, не отговорку. Я действительно так заходил, и заходил по делу. Если он скажет «не наш заход», я приму. Если скажет иначе — приму тоже.

— У нас в наставлении — двадцать. Это знаешь?

— Знаю. Но в наставлении ничего не сказано про залп, после которого внизу дыма по колено.

Он посмотрел на меня. Глаза карие, длинные пальцы держали папиросу за самый кончик. Подумал. Принял.

— Хорошо. Завтра скажу — что и куда. Пока — Жорке покажешь такой заход. Не словами. В воздухе. Если он у тебя за два-три вылета не подхватит, скажешь. Иди.

Я пошёл. Внутри у меня было тихо, ровно. Это было первое признание Беляева, что у Соколова — что-то своё. Не ругательное. Не сладкое. Деловое. Как и должно быть. Я шёл к землянке и думал, что Беляев — человек точный. Он не сделал из этого события. Не сказал «молодец, Соколов» и не сказал «нарушил, Соколов». Он сказал «покажи Жорке». То есть — встроил в работу полка. Это был его способ принимать новое: ставить его на полку рядом со старым и продолжать работать. У такого командира ничего лишнего не залёживается. И у такого командира ошибку тоже не пропустят, и я это знал — не сегодня, так в следующий раз.

Жорка увидел меня от соседнего капонира, помахал рукой. Я ему помахал в ответ. Сегодня он спросит обязательно — про залп, про дым, про колонну, про всё, что он не видел. Расскажу. О заходе под тридцать — расскажу тоже, но только в воздухе, как Беляев велел. Рассказывать словами на земле — это не то. Это надо показать.

Вечером Кравцов читал сводку.

Сидел за своим откидным столиком в углу, лист бумаги перед ним был обычный, машинописный, без печати. Полк собрался не у штабной палатки, а здесь, в землянке 1-й эскадрильи, — кому удобно, тот зашёл. Беляев в углу на нары, Степан у стола, Жорка с Котовым на нижней. Я на своей койке у окошка. Прокопенко у входа стоял, не садясь, шапку в руке.

Кравцов прочитал ровно, без интонации:

«По сообщению Совинформбюро. На Смоленском направлении противник продолжает вести наступление. Идут упорные бои в районе Смоленска. Наши войска сдерживают противника, наносят ему значительные потери в живой силе и технике. Положение тяжёлое, но управляемое. Полк наш в общей задаче работает по своему направлению.»

Сложил лист, отложил. Не комментировал.

Степан провёл ладонью по лицу — медленно, как тогда, шестого. Жорка сидел тихо. Котов опустил голову, перевязь чуть поправил здоровой. Беляев молчал. Прокопенко в дверях стоял неподвижно, шапку держал у бедра. Никто не двигался секунд десять. Это было самое долгое молчание, которое я видел в этой землянке за всё время.

— Вопросы есть? — спросил Кравцов, не поднимая глаз. Никто не ответил. — Тогда отбой. Завтра в пять.

Полк начал расходиться. Прокопенко вышел первым, кивнув Беляеву в дверях. Беляев следом. В землянке остались Жорка, Котов, Степан и я. Степан скрутил самокрутку, прикурил от керосинки.

— Лёш, — сказал он негромко, ни к кому, скорее в воздух. — Сегодня у Орши — что было, мы видели. У Смоленска — не видели. Думаю, у Смоленска то же. Только без таких полос дыма.

Жорка тихо: «Думаю, без.» Котов закрыл глаза.