"Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 228

Пошарив рукой под полкой, он отклеил скотч и высвободил фотографию. Снова бросив взгляд на дверь, он извлек фото на свет. Светловолосая умница с зелеными кошачьими глазами. По рождению она была католичкой, но к девятнадцати годам превратилась в законченную атеистку. На обороте фотографии она написала: «От всего сердца моему навеки любимому».

Более опасной контрабанды в этом доме представить было нельзя.

Жорж горько улыбнулся. Ее «навеки любимый» меньше чем через двадцать четыре часа навсегда улетает в Дубай. Безутешный, он вернул фотографию на место. Не про все он рассказывал Амине: так, он не открыл ей, что одно только прикосновение руки Клодин делает его счастливым на неделю, а одна ее слабая улыбка заставляет бешено биться его сердце. Он не говорил, что иногда они занимаются любовью и он хочет на ней жениться. Такое не поняла бы даже Амина.

Недавно он говорил с ней о правах женщин. Он сказал ей, что она не обязана оставаться весь день дома, смотреть за детьми и постоянно готовить еду. Не обязана соглашаться с каждым словом его отца. Позже, в тот же вечер, он слышал, как она сказала отцу, что завтра собирается за покупками с подругой, с которой здесь познакомилась, с такой же кафиркой, как и Клодин. Ласково и взволнованно она сообщила мужу, что ее не будет дома почти до вечера, и попросила его вернуться домой пораньше, чтобы присмотреть за детьми и покормить их ужином. И тогда послышался безобразный смех и ужасный удар, от которого Жорж вздрогнул, словно его хлестнули кнутом. Ему показалось, что весь первый этаж их дома содрогнулся, когда Амина упада на пол.

От страха Жорж не решился спуститься вниз и посмотреть, как она там. Странно, но на следующий день Амина поблагодарила его, сказав, что ей лучше знать свое место. С тех пор она не спрашивала про Клодин.

В комнате вдруг стало очень тихо, и он отчетливо слышал, как стучит сердце. Домашние все спали. До него не долетало ни звука. Во рту пересохло, и он знал, что не от жажды.

— «Хиджра», — прошептал он. Начало новой жизни.

Жорж Габриэль ущипнул себя, чтобы убедиться, что все это ему не снится.

Это слово будоражило его. А как могло быть иначе, если он слышал его всю жизнь? С него день начинался и им заканчивался. Жорж ел с ним, дышал с ним, спал с ним. Он вдруг ясно осознал предназначение своей семьи. И вместе с тем ответственность, возложенную на него отцом.

На письменном столе билет на самолет лежал рядом с кинжалом — по словам отца, итальянской работы. Он был сделан специально, чтобы убивать с близкого расстояния. Вытащив клинок из ножен, Жорж коснулся острия. На пальце выступила капелька крови. Слизнув ее, он развернул план больницы Сальпетриер и кинжалом провел путь от парковки до ожогового отделения на третьем этаже. Он нашел входы и постарался хорошенько запомнить их местоположение. Затем он определил, где находятся лестницы, где охрана, а где сестринские посты. Пробраться внутрь было нетрудно. Больница представляла собой обширный комплекс, занимающий три городских квартала. Входов имелось с десяток, но все охранялись обыкновенным дежурным. Никаких металлоискателей. Никаких специальных камер наблюдения. Проблема заключалась в его решимости: хватит ли ему мужества выполнить задание и убраться быстро и по-тихому?

Отодвинув карту, он открыл билет и достал оттуда фотографию человека, которого должен убить. Скорее всего, это была копия фотографии на паспорт. Довольно молодой мужчина, но в нем уже ничего мальчишеского. Изучающий взгляд. Волевые губы. Нижняя челюсть немного выдается вперед. Мускулистая шея. Не хотелось бы драться с ним, хотя от бомбы Талила у него обширный ожог. Если что, удар по плечу вызовет сильнейшую боль, которая временно выведет его из строя. Но беспокоиться не о чем. Американец ничего не заподозрит, и Жорж легко справится с ним, если будет действовать быстро и решительно.

С кинжалом в руке Жорж встал из-за стола. Приняв боевую стойку, он выполнил несколько контрольных движений, как его учили в лагере в долине Бекаа: упреждение, выпад, блок, удар и выдох со звуком при нанесении смертельного удара. Было жарко, его обнаженное тело блестело от пота.

— Я Утайби, — пробормотал он своему отражению, убирая кинжал в ножны, — «Хиджра», это моя судьба. Я Утайби. Пустыня мой дом.

Он произносил эти слова, а его убежденность слабела и исчезала от греховной улыбки страстной молодой женщины с золотистыми волосами и изящной фигуркой. Безвольно уронив руки, он замер, в первый раз осознав, что больше ни в чем не уверен — ни в своем имени, ни в своем предназначении, ни даже в своей семье.

Тяжелые вирджинские сумерки обрушили свой бархатный молот на Гленденнинга, едва он, пригнув голову, ступил из самолета на трап. Было только начало девятого. Вдали, над армией дубов с переплетенными ветвями и почетным караулом из плакучих ив, солнце отступало за горизонт. Самолет стоял у самого конца взлетно-посадочной полосы Международного аэропорта Далласа. Когда рев очередного улетающего самолета растаял вдали, лягушки вновь вплели довольное бойкое кваканье в монотонную песню одинокой цикады.

Алан Холси ждал у трапа:

— С возвращением, Оуэн. Как вы себя чувствуете?

— Путешествия становятся длиннее, а дни короче. Если это слишком витиевато, выражусь иначе: дерьмово.

Холси повел Гленденнинга к автомобилю и распахнул перед ним заднюю дверцу.

— Могу представить. В штабном кабинете для вас накрыт ужин. Сейчас там Сайкс из ФБР — хочет взглянуть на доставленный вещдок.

— Если стейк, то пусть хорошенько прожарят, — сказал Гленденнинг. — Проклятые лягушатники подали мне на ланч антрекот, который, ей-богу, был еще живой, аж подрагивал. Они называют его «блё», синий то бишь, и презирают всех, кто не признает, что после беарнского соуса, изобретенного Эскофье, человечество ничего лучшего не придумало.

— Как насчет куриного стейка по-деревенски, с тушеной морковью и картофельным пюре?

— Если к этому полагается добрая чашка кофе, то отлично.

— Чашка? Да хоть ведро! Моя кофеварка «Мистер Кофе» к вашим услугам.

— Какой кофе? Надеюсь, «Максвелл Хаус»?

— Или ничего, или самое лучшее.

В первый раз за сегодняшний день Гленденнинг усмехнулся.

— Теперь я понимаю, зачем надо было забирать у Казначейства ЦОЗСТ.

Поездка в Лэнгли заняла пятнадцать минут. Пройдя досмотр, Гленденнинг и Холси поднялись на служебном лифте на шестой этаж и прошли прямо в штабной кабинет в конце восточного крыла. На столе лежали сервировочные коврики с салфетками и серебряными столовыми приборами. На буфете серебряные подносы. За столом сидел человек и кусочком хлеба подбирал с тарелки остатки пюре. Увидев вошедших, он вскочил с кресла и вытер рот рукавом.

— Привет, Глен, — поздоровался Шелдон Сайкс, приветствуя коллегу. — Не знал, когда ты приедешь, поэтому похозяйничал тут.

Наполовину ученый, наполовину чиновник, этот фэбээровец был техническим посредником между ФБР и ЦРУ. Видеть его постоянно улыбающуюся физиономию Гленденнингу не очень хотелось.

— Ничего страшного, — ответил Гленденнинг. Хотя он и не подал виду, беспардонность этого типа его покоробила. — Тем более что тебе надо поторапливаться. Я вот что привез. — Открыв чемоданчик, он достал компакт-диск и объяснил, что это копия видеозаписи, найденной в квартире Мохаммеда аль-Талила. — Предположительно в самом конце эти весельчаки случайно запечатлели лицо еще одного человека, находившегося в комнате. Возможно, сообщника. Когда говорящий подойдет к камере, посмотри на его солнечные очки. Мы практически уверены, что в них отражается кто-то, при сем присутствовавший. Увеличивай изображение, колдуй как хочешь, но скажи мне, кто это или что это.

Сайкс протянул руку, но Гленденнинг еще на пару секунд задержал диск в руке:

— Это сверхсрочно и сверхсекретно. Ты лично отвечаешь за тех, кто будет иметь к нему доступ. Ни слова из этой записи не должно просочиться наружу.