Патриот. Смута. Том 15 (СИ), стр. 26

Это было весьма удивительно, не ждал я что казаки так быстро ко мне придут на поклон. Махнул рукой своим телохранителям, расслабленно отдыхающим здесь же. Чтобы мол приосанились, собрались.

— Приглашай, поговорим. И сам-то отдохни, а моим вестовым скажи, чтобы за Заруцким послали и за Трубецким.

Первый знал всех этих казачков, ну или почти всех. А второй, он для противовеса нужен был. Жаль что Ляпуновы погибли. Старик Прокопий Петрович, чего уж там, нравился мне больше и доверия я к нему испытывал тоже побольше. Все же не боярин, хоть и интриган еще тот. Да и то, как он жизнь отдал, говорило что не зря я о нем хорошо думал. Но из всех бояр, что при мне были, Трубецкой казался самым толковым. Умные речи говорил и советы толковые давал. Опасался за Отчизну и за меня, как некое олицетворение ее силы в его глазах.

Через минуту в приемный покой вошли пятеро человек.

Если от моего вестового пахло неприятно, то от этих граждан разило прямо невероятно отвратно. Долго в седлах пробыли они, это уж точно. Да и когда человек долго ходит рука об руку со смертью, привыкает к этому вечному страху, запах его тоже меняется, и это чувствуется.

Видно было, что жизнь потрепала этих людей.

Одежды с виду богаты, но словно с чужого плеча снятые. Многие не в размер. Оружие тоже висит как-то вроде и толково, и правильно, но больше напоказ. Сами осунувшиеся, исхудалые, глаза впалые, злющие. Но злость эта страх смерти прикрывает. Словно псы, которые и пинка боятся и в ногу вцепиться могут.

Внешне они мне чем-то напомнили Ивана Зубова, который почти год партизанил тут на смоленщине. Но по глазам и по поведению прилично они отличались. Они здесь чужаки, не знают куда деться и пристроиться. От голода беснуются, ярятся, с ума сходят. А мой человек сражался с упорством и остервенением. Понимал почему и за что. Бился как раз вот с такими вот разбойничками. А то, что предо мной не просто казаки, а вполне себе лиходеи, головорезы, тати, не оставалось никаких сомнений. Может конкретно эти пятеро не резали и не убивали никого, хотя тоже сомнительно, уж больно рожи бандитские. Но из-за бескормицы, которую обеспечили их лагерю шляхтичи, не особо заботясь о снабжении казаков, приходилось этим людям грабить и убивать мирное население.

Война.

Но они вроде бы послы. А с другой стороны упыри, что есть, то есть. А с третьей. Ивана — то я отослал. Он бы может и мог опознать кого. А без него, без суда и следствия судить всех их как-то…

Вздохнул тяжело, взглядом холодным окинул пришедших.

— Ну что скажете, браты казаки?

Глава 13

Казаки смотрели исподлобья.

Видно было, что страха и злобы звериной было в них много. Очень много. Потерялись они в жизни этой. Выбраться хотели из той пропасти, куда летели, выжить, уйти. Или… Нового псаря над собой увидеть желали, чтобы кормил с руки, а они бы творили привычное им. То, что на подкорку запало.

Сложно будет с такими. Они вроде бы и люди близкие нам, но уж больно жизнь их помотала.

Смотрел на них и понимал что это представители армии не воинов, но разбойников, татей и головорезов. Даже те, кто не хотел такими становиться, под давлением массы сломался. И кто такими управлять — то сможет? Сущий дьявол.

Ну поглядим.

— Что молчите — то? Раз пришли, говорите! — Я повысил голос.

Сидел, смотрел на них пристально, а они замерли, смотрели на меня и на тех, кто за спиной моей замер. Чувствовалось, что особенно Пантелею эти люди ох как не любы. Да и Богдан с Абдуллой не испытывают к ним никаких положительных эмоций. Это же на подсознании ощущается. Свой — чужой. А мои люди моими чаяниями вбили себе в голову за что сражаются. А уж телохранители так точно понимали и знали. Стоят они за меня, за землю русскую, за веру православную, за людей, за народ, за столицу, за мир и много чего еще «за». А вот эти что пришли, они… они против многого из перечисленного.

И чего общего у нас?

Напряжение росло. Внезапно один из пришедших шагнул вперед, поклонился в пояс.

— Ты прости нас, воевода моска… московский. Не признали мы тебя. Больно молодо выглядишь. Думали… Мыслили, шо ты в возрасте преклонном раз так мудро воюешь. А видим теперь, что богом отмечен, мудростию его. — Распрямился, перекрестился. — Ты прости нас. Мы… Мы казаки запорожского воинства. Мы словам умным не обучены. Мы по-простому говорити умеючи.

Речь его была вполне русской. Кое-какие словечки выдавали конечно черкасский говор, но не настолько, чтобы кардинально изменить смысл. Все же, блуждая по городам и весям, общаясь с разным населением, приходилось им адаптироваться и впитывать великорусскую речь. Да и справедливости ради, не так чтобы сильно она видимо отличалась. Это на западе за Карпатами, да и за Днепром и в Польше — там да, другое.

— Зла не держу за такое. С простыми людьми по-простому говорить привык. — Изучал их, смотрел пристально, прикидывал как мне их использовать.

— Мы от гетмана войска запорожского. Каленик Андриевич тебе челом бьет. Говорит, что ляхи предали нас. Говорит, что за ляха стоять не желает больше. К тебе прибиться желаем. Всей сечью.

Врал и не краснел. Я, смотря на него понимал, что речь идет о каком-то крупном отряде. Но уж точно не о всей сечи. Но, раз говорят так, это мне и на руку.

— Всей сечью значит. — Протянул медленно. — И сколько же сечь под Смоленск людей послала? Ляхам служить?

— Так то… — Замялся говорящий — Так то же не сечь послала. Казаки сами пришли. Курени же они как… Коли где что, так и поднимаются.

Вперед выступил второй, в темно-синем расшитом кафтане. Самый молодой из всех. И по глазам видно, что горячий и не такой уж дикий, как прочие. Было в нем что-то еще человеческое. Оставалось.

— Воевода московский, господарь. Не ввергни нас в смертушку. Не покинь, заступник веры православной. — Он поклонился в пояс. — Батька мой говорит мудро, он старый казак, а я по — простому скажу. Мало нас. Ляхи нас побили и ушли мы. Откололися от их войска. Не любо нам с ляхами боле. К тебе хотим придти. А числом нас тыщи три будет. Может боле. Казачки — то разбежались. А как… Как отошли от лагеря, сейчас соберутся силою. Гетмана мы выбрали. — Он уставился на меня, грудь выпятил. А рядом видимо отец стоял, зубы оскалил, поглядывал на чадо свое недовольно. Видно было, что похожи они. Отец и сын. Лет двадцать где-то разницы.

— И кто у вас главный?

— Гетман войска запорожского Каленик Андриевич. — Отчеканил старший.

В коридоре послышались шаги, охрана пропустила Заруцкого и Трубецкого. Друг на друга они смотрели совершенно не по-доброму, но когда увидели этих пятерых, то сразу взаимная нелюбовь у них закончилась.

— Здравствуй, брат казак… — Процедил сквозь зубы старший. Тот, что первым заговорил со мной. — Здравствуй, Иван Мартынович.

Сын его отступил на шаг. Все остальные тоже чуть попятились.

— И тебе здравствуй, Семен Кошка. Давно не виделись. — Судя по лицу Заруцкого, он с удовольствием не видел бы этих людей еще какое-то время. А может быть и всю свою жизнь.

Трубецкой тем временем обогнул замерших у входа казаков, прошел ко мне, поклонился.

— Здравствуй господарь, по зову твоему прибыл

— Садись. Вот гонцы, послы от… — Я усмехнулся. — Пока даже не очень пойму от кого.

— Что-то… — Князь глянул на пришедших презрительно, понизил голос. — Что-то они больше на татей похожи. Ты, господарь, прости мне слова мои. Я в лагере — то Тушинском всякого повидал. Но эти прямо… — Он кашлянул. — Люд не добрый.

— Вижу, князь, вижу. Но послы. Поговорим. — Показал ему за стол по правую руку от себя. Перевел взгляд на Заруцкого. — Иван Мартынович, ты проходи. Раз знакомцы твои, то и слово твое важно. Садись.

Мой полковник, недобро зыркнув напоследок на этих гостей, быстро прошел к столу. Поклонился.

— Это казаки, запорожцы, господарь. — Проговорил холодно. Чувствовалась могучая неприязнь к этим персонажам в его голосе. — Знакомцы мои. Я когда из-под Смоленска уходил, много… — Лицо его исказила совершенно дикая гримаса. — Много добрых слов от них услышал. Казаки… Толковые. Воевать умеют, но… — Глаза его блеснули. — Еще и грабить, жечь, бить холопов мастаки.