Патриот. Смута. Том 15 (СИ), стр. 12

Либо вот так, как сейчас все больше понимая, что все развалится и завершится далеко не славной победой войск Речи Посполитой.

Что случилось за прошлый вечер и это утро?

Да дьявол,столько, сколько не происходило за все месяцы осады.

Казаки, с них все это безумие и началось. В них и был камень преткновения. Но, как не ужасно это признавать, без них осада грозила рассыпаться уже сегодня или завтра утром. Казалось бы этих мужиков там десять тысяч. Но. Но! Это не так! Примерно половина разошлась по всей Смоленщине, грабила, убивала, стояла на постое у местного населения и пыталась как-то выжить. Да, сейчас некоторые возвращались. Злые, напуганные, побитые. Они говорили, что москали… Да, именно москали, а не московиты и русские гнали их, как чертей, метлой поганой. Злости в казацком люде довольно много. Они не благородные паны, многие просто разбойники, легко переодевающиеся. Сегодня лиходей, завтра казак, послезавтра черт.

Сапега вздохнул.

Он никогда не любил Запорожцев. Никогда не считал их хоть какой-то достойной силой в поле. И ни за что бы не согласился стоять рядом с ними в осаде одного города. Если бы. Если бы! Была хоть какая-то замена. Казаки дешевы, непритязательны, умеют копать. Да они сами почти московиты. Только среди этих восточных варваров есть те, кому еще ведомо слово честь. У них есть какое-то подобие шляхты. А у казаков? С кем говорить — то? У них гетман и полковник выглядят беднее среднего шляхтича. И это если отбросить всех тех, чей род идет из крепкой семьи магнатов.

Казаки полдела. После тяжелой ночи Петр Олещенко прислал вестового с донесением. Осталось их чуть больше трех тысяч. И еще где-то тысячу он соберет. Уверен, что соберет за семь, десять дней.

А было десять!

Остальные за ночь разошлись, разбежались. Канцлер был уверен, что некоторых побили свои собратья, а кого-то шляхта. Дело такое. Иметь в округе непонятные воинские контингенты, лояльные дьявол пойми кому, безумие. Лучше похоронить их. Но, казаки знали, что будет так. И разбегались с особым умением. Бросали все кроме самого ценного, оружия и припасов.

А из лесов окрестных их выкуривать и выковыривать — полнейшее безумие.

Ладно. Сапега вновь помассировал виски. Дальше. Что же дальше!

Немцы Вейхера. О, это отдельная головная боль. Староста Луцкий, человек уважаемый. Явился сам с зарей. Уставший, понурый. Ночь далась ему тоже тяжело. Доложил больше с обреченностью, чем со злобой, что полторы тысячи наемного контингента отказывается штурмовать и вести хоть какие-то работы пока им не заплатят.

Заплатят!

Сапега подавил желание метнуть в приоткрытый полог пустую бутылку, которая стояла возле кресла. Пригубил из кубка. Понял, что питие закончилось. Разозлился еще сильнее. Больше на себя, чем на судьбу. Сейчас нужно иметь чистую голову. А она все больше болела и затуманивалась.

Тяжелый день. Тяжелая неделя для него и для Речи Посполитой. Но тяжелая ли для Великого Княжества Литовского?

Он отбросил эти мысли. Принялся анализировать дальше.

Казаки четыре тысячи, условно лояльных. Немцы, полторы тысячи, ждут денег. Как они поведут себя, если этот Игорь Васильевич перейдет Днепр всей своей силой? Сапега уже отослал вестовых к передовым, дозорным отрядам. Они должны были выяснить что с Дорогостайским. Как там обстоят дела, как посольство. Они как-то сильно задержались у этого Игоря, может быть…

Рука сама наложила на грудь широкий, размашистый крест.

Может быть маршалок и все шляхтичи, славные рыцари, мертвы?

Он отбросил эти мысли. Нет, этот Игорь хитер. Он будет использовать любые средства. Ему нужен Смоленск. И совсем не нужна война со всей Речью Посполитой. Нужна ли она самому Сапеге?

Он вновь отогнал тревожные мысли.

Стал прикидывать дальше.

Потоцкие,чертовы гонористые кобели! Злость на них была чуть ли не больше, чем на казаков и судьбу. На этих людей он надеялся положиться. У них была целая тысяча отважных поляков. Опытных бойцов. Примерно половина их них, — это гусары. После разгрома Жолкевского даже полтысячи является великой силой. Но братья постоянно грозились уйти. Чем больше творилось в лагере безумия и дурости, тем громче слышались их речи. А в словах был заложен четкий посыл — «Мы готовы умирать за Речь Посполитую, готовы пойти за королем, но не готовы рисковать жизнями из-за амбиций канцлера Литвы и прочих восточных братьев рыцарей». И Сапега все больше их понимал.

Ситуация накалялась.

Дальше. Люди Дорогостайского постоянно просили перевести их на левый берег. Близость к нестойким и колеблющимся Потоцким их пугала. Этот страх был скорее неверием в то, что если русские что-то затеют, со спины их прикроют. Вряд ли Потоцкие ударили бы по своим. Смысла в этом никакого не было. Но у людей маршалка не было толкового лидера и числом они были слабы. Лагерь охранялся плохо. Многие занимались пушками. Артиллерия вся была в ведении Дорогостайского и располагалась на правом берегу.

Новодворский со своей полутысячей стоял при Сапеге. Вместе с его людьми, тысячей Яна и бойцами Стадницкого, умершего зимой, их костяк войска был в пять с половиной тысячи, но примерно полторы, а то и две из них, разбросаны по округе. Вестовые к ним посланы. Все хоругви стягиваются к Смоленску. Но на это уйдет неделя, может две. И это очень сильно ударит по снабжению.

Остается еще королевская рать.

Сапега вздохнул, мотнул головой. Положиться на них было сложно. Моральный дух коронных войск сильно упал. Они видели что произошло с рыцарями, и старались не говорить, зализывали раны. Командовать ими было пока некому.

Близ шатра послышалась какая-то возня. Вошел племянник, поклонился. Он злил старшего Сапегу все сильнее и сильнее. И Лев понимал почему. Он говорил то, о чем думал, но никак не мог признаться сам себе, он, канцлер Великого Княжества Литовского.

А говорил он просто «Это не их война, не война Литвы, Сапег», а еще — «Король опозорил себя, попал в плен, не обеспечил себе охрану, доверился бестолковым иезуитам», и наконец — «Зачем мы здесь, если можем быть на сейме и собирать конфедерацию».

И, дьявол, он был прав. Но гонор старшего Сапеги не давал признать, что не он сам озвучил эти мысли. А еще канцлер ненавидел проигрывать.

— Дядька. — Заговорил, кланяясь уважительно, явившийся племянник. — Гонцов встретили с юга.

— Откуда? Кто? — Старший Сапега вышел из своих раздумий, но голова от этого не перестала болеть. Казалось она вот вот лопнет. Нужно было поспать, подремать хотя бы час. Час! И все будет хорошо. Забыться, а потом все решить. Махом.

— Да из какого-то богом забытого поселка. Они там… — Он кашлянул. — На постое были.

— И какого дьявола? Зачем мне это нужно? — Боль порождала злость и раздражение.

— Дело в том, дядька. Это по дороге на Ельню.

Ельня? Это что, где, зачем? Старший Сапега уставился на младшего с раздумием не послать ли родича к дьяволу и не обругать последними словами. Сдержался и не зря.

— Туда ушли московиты.

— Дьявол! — Точно, Ельня. Молодец молодой, просто так бы он не стал тревожить. — И что?

— Двое. Один еле живой. Он болен, тощий как смерть. Второй вроде бы… Без оружия.

Секунду канцлер принимал решение, говорить с ними лично или довериться племяннику. Приступ боли склонил ко второму. Еще люди, больше шума и суеты, больше времени. Он лучше выслушает Яна и уснет.

— Говори.

— На них налетели московиты. Побили всех. Оставили их двоих. — Начал младший Сапега.

Интересно почему именно их, но это вторично. Доклад тем временем продолжался:

— У московитов был… Был наш король. — Ян кашлянул, продолжил. — А еще… Еще их вел сам господарь.

— Что?

— Да, говорят их было около полутысячи, может человек четыреста. Все конные с заводными лошадьми…

— Этот Игорь вел их лично? — Старший Сапега провел рукой по лицу. Тряхнул головой. Земля просто уходила из-под ног.

Кто! Кто этот человек? Неужели он сам вел этот отряд, проник к ним в лагерь, сам выкрал Сигизмунда? Или… Или это все какой-то заговор. Безумие. Чтобы человек, воевода творил такое, рисковал. Или может он просто руководил? Но это же тоже безумный риск. Полтысяча человек. Как они прошли? Как пробрались?