Абиссинец 1889. Том 2 (СИ), стр. 54

Степан Анисимович чуть улыбнулся.

— Не в бреду, Андрейка, живая она, это ж Стася Архипова. Ее хунхузы год назад из станицы Венюкова скрали, тогда еще батю ее убили. Братья уже забрали девку домой. Она рассказала, как ты ее спас, когда хунхуз ее за волосы тащил. Запомнила она тебя. Братья Архиповы просили передать, что как на ноги встанешь, обязательно придут отблагодарить.

— А Илька?

— Жив-здоров твой побратим. В порядке полном, к своим в гасян ушел.

Крестный глянул на прикроватный столик и будто невзначай добавил:

— Саша заходила. Я ее не пустил, нечего ей на тебя такого смотреть. Но гостинец вот оставила.

На столике, рядом с лекарствами, лежал подвядший венок из полевых цветов.

— А еще крынку козьего молока принесла, — крестный усмехнулся в усы. — Сказала: «Нюрка говорила, что Андрей шибко такое любит».

Я невольно улыбнулся, вспомнив своего полосатого Анду.

— А Гром как? — вспомнил я про коня. — Не загнал я его?

— За это не переживай, накормлен, напоен, обихожен. Все в порядке.

В этот момент по крыше ударил сильный порыв ветра с дождем.

— Все еще льет?

— Льет, не переставая, — подтвердил крестный. — Сводный отряд еще не пришел, дороги-то развезло шибко. Огородник велел тебе благодарность передать. Официально-то, сам понимаешь, ничего не было, за кордон мы не ходили. Но атаман сказал, что из приварка тебе доля положена.

Степан Анисимович похлопал себя по коленям.

— Планов на лето теперь целая прорва. Кузницу Архипу заново отстраивать надо, сгорела ведь. Для Юдинцева решили отдельный фельдшерский дом рубить. А пока он и Завьялов у Архипа на постое.

— Слухи тут по станице ходят, Андрей. Казаки болтают, что ты в рукопашную уложил чуть ли не восемь хунхузов, когда Нюрку с Сашкой выводил. Говорят, не видали, чтобы у нас кто-то так ножом управлялся. Причем пластуны о том гуторят, все ждут тебя, как оклемаешься.

Я пожал плечами и тут же пожалел, потому как рука заныла.

— Чего ж, крестный, языки они такие, гляди завтра скажут, что там десяток был, а через седмицу и до двух дюжин дойдет. Но было то, да, приходилось узкоглазых резать, а сколько я и сам не помню толком.

В комнату влетел Олег.

— Андрюха! Слава Богу, очнулся! — выпалил он с порога. — А то лежишь и лежишь, я уж думал… Слушай, у меня тут затык вышел! Лук для Прохора лажу, как уговаривались, темного цвета, а рог никак к животу не клеится. Отходит и все тут. Что я не так делаю-то, подскажи?

— Неси сюда, братец, поглядим, — улыбнулся я.

— Куда неси⁈ — возмутился Степан Анисимович, поднимаясь. — Олег, Андрею покой назначен, а ты к нему со своими палками лезешь, обождет твой Прохор!

— Я это… потом, значит. — стушевался он и испарился, прикрыв за собой дверь.

— Отдыхай, Андрюша, сил набирайся, навоевался покуда, — улыбнулся Степан Анисимович и оставил меня одного.

Глава 21

Подарок с «Костромы»

Следующие две недели я восстанавливался. Первые трое суток почти не вставал: Юдинцев держал меня под присмотром, тётка Пелагея с бабушкой Акулиной отпаивали бульоном и травяными отварами.

Только на четвёртый день Роман Васильевич, осмотрев швы и пощупав сломанную руку в лубках, дал добро:

— Можешь помаленьку расхаживаться. Только помаленьку, Громов! — строго предупредил он.

Дом Кравцовых в эти дни напоминал проходной двор. Казаки заходили проведать, приносили гостинцы. Часто забегал Сашка Меренский и в красках пересказывал ночной бой с хунхузами.

Я ходил по горнице до сеней и обратно. Раны на бедре и боку ещё тянули, особенно в дождь. Хуже всего было с рукой: она всё время в лубках и на перевязи.

— Кость срастётся не раньше, чем через месяц, — заявил Юдинцев, меняя повязки. — Так что покуда ходи как есть.

Вечерами Степан Анисимович садился рядом и чистил оружие, или чинил сбрую. Тётка Поля пряла, Акулина Никитична иногда негромко играла старые песни, а Олег бегал ко мне за советами по луку.

Потом крестный с Огородником на «Сунгаче» ушли в Хабаровку. За старшего в станице оставили Албазова. Собираясь, Степан Анисимович хмурился и говорил, что в Хабаровке затеяли что-то большое.

После очередного осмотра Юдинцев разрешил мне пройтись по станице. Дожди всё не прекращались, улицы раскисли, колеи превратились в ручьи. Но сидеть в курене больше сил не было. Я решил навестить Сашу. Двигался уже сносно, без чужой помощи.

Накинул чекмень. Левая рука была под ним, пустой рукав заправил за пояс. Так и побрёл по раскисшей дороге к дому Нюрки. Ещё издали заметил, как Саша хлопочет у колодца.

— Бог в помощь! — крикнул я.

Она обернулась и подошла к забору.

— Андрей! — радостно выдохнула она, оглядывая меня с головы до ног. — А Степан Анисимович запретил тебя навещать. Мы с Нюркой каждый день вам козье молоко носим, чтобы ты быстрее поправился.

— Да уж, молочка я столько за всю жизнь не пивал, спасибо!

Мы постояли у забора. Дождь пошёл на убыль, потом стих. Ветер потянул тучи к сопкам, и на землю легли лучи летнего солнца.

— Представляешь, Андрей, я до сих пор в дедовом доме не была, — сказала Саша тише. — Сначала бой, потом слякоть эта. Да и Нюрка не пускает. Говорит, вот Андрей выздоровеет, тебя проводит. Так что давай поправляйся скорее.

— Стараюсь. Как ты тут обустроилась?

— Хорошо. Юдинцев сказал, что может меня в помощницы взять, лекарскому делу учить станет. Казаков-то он и сам обиходит, а я с казачками лучше управлюсь, коли толк из меня выйдет. А Нюрка просит ей с пчёлами помогать. Может, несколько дедушкиных ульев сюда перенесу.

Она улыбнулась, поправила выбившуюся прядь и собралась уходить.

— Обещала Нюрке с козами помочь. Баба Серафима себя неважно чувствует.

Попрощавшись с Сашей, я пошёл дальше, мимо пепелища, где раньше стояла кузница. Там вовсю кипела работа: казаки уже укладывали первый венец.

Ноги сами принесли меня к конюшне. У денника Беркута хлопотал станичный конюх Макар.

— О, Андрей! Живой! — обрадовался он. — Слушай, ты видел, какой у твоего Беркута чумбур? Я такой первый раз вижу. Расписан-то он не по-нашенски.

— Видел, Макар, — улыбнулся я, вспомнив вязь на коже. — Я его сам выбирал.

— Гожий чумбур!

Я погладил Беркута по шее. Жеребец ткнулся мордой мне в плечо и фыркнул, будто сердился за моё долгое отсутствие.

— Макар, оседлать его сможем? — спросил я.

— Отчего ж не сможем? Только ты, Андрей, смотри не падай. С такой рукой тебе, может, и не стоит в седло?

В тот день я впервые сел на Беркута верхом. Забирался я по приставной лесенке. Закинул ногу, скривился: бедро и бок ещё не до конца заросли. Уселся, взял поводья правой рукой и шагом выехал из конюшни.

Беркут шёл мягко. На станичной улице навстречу выскочил Сашка Меренский. Увидев меня верхом, он остановился как вкопанный и обошёл нас кругом.

— Ух ты! Вот это жеребец! — восхитился он. — Слушай, Андрей, мы тут с нашими сговаривались: как только дождь кончится, сразу на вечерку. Стало быть, сегодня и соберёмся. И ты приходи!

— Где решили?

— Да хоть бы и в реке! — рассмеялся Сашка. — Надоело всем киснуть по домам.

— Добре. А можно не одному?

Сашка захохотал.

— И Олега бери!

Мы проехали станицу из конца в конец. Я привыкал к Беркуту, а он, чуя моё состояние, шёл спокойно. За этот час у меня будто сил прибавилось.

Дома я переоделся в чистую рубаху, Олег прошёлся щёткой по чекменю и помог его натянуть. Небо расчистилось. Станица заулыбалась в вечернем солнце, воздух пах мокрой травой.

Я снова направился к подворью Нюрки.

— Пойдёшь со мной на вечерку? — спросил я Сашу у калитки. — Меренский сказал, молодежь собирается.

Она сперва отнекивалась: мол, не к месту ей веселье, да и людей пока стесняется. Но после недолгих уговоров всё же согласилась.