Абиссинец 1889. Том 2 (СИ), стр. 47

— Ну и дела… — пробормотал он себе под нос, а затем прочитал громко, на весь сход: — Жеребец вороной, кличка «Беркут». На левой ноге тавро частного одесского завода в виде графской короны, казённых клейм не имеет. Отрядить… Громову Андрею Васильевичу.

Площадь охнула, а я замер, не веря своим ушам.

— Причина, — атаман поднял глаза на меня, — дарственная от Назарова Ивана Сергеевича. Подписи, печати, все по форме имеются.

Я стоял ошарашенный, ведь Иван Сергеевич Назаров — это имя, на которое я в Хабаровку дядьке писал телеграмму.

Вокруг зашумели, кто-то хлопал меня по плечу, поздравляя. Кто-то недовольно заворчал.

— Громов, подойди опосля к правлению, — сказал атаман.

Когда народ стал расходиться, мы со Степаном Анисимовичем поднялись на крыльцо, крестный выглядел задумчивым.

— Андрей, — тихо спросил он, пока Огородник отдавал поручения писарю. — А что это за Назаров Иван Сергеевич такой? Откуда у тебя знакомцы богатые выискались, чтоб коней дарить?

Врать ему не хотелось, но и правду сказать я не мог.

— Да купец один, Степан Анисимович, — быстро нашёлся я. — Мы когда на «Костроме» шли, я у него при лошадях состоял. Ухаживал, кормил, в качку успокаивал. Все в целости пришли, ни одна ног не поломала. Вот он, видать, и расщедрился. Да и Беркута я хорошо знаю, вместе с ним шторм сильный пережили.

К нам повернулся атаман.

— Вот так дарственная, Громов, — усмехнулся Огородник, качая головой. — Коня ты, конечно, по ней отхватил на загляденье. Однако есть одно «но».

— Какое, Денис Иванович? — напрягся я.

— Придётся твоему Беркуту пока в станичной конюшне постоять. Документов-то у тебя нет. Мы тебя в собственники вписать и акт передачи составить не можем. А как придут бумаги, что запросили, тогда сразу коня в твою собственность и переведём.

— А до того?

— А до тех пор будет числиться станичным. Но навещать своего друга, обихаживать его да объезжать тебе никто не запрещает. Беги уж, хозяин.

Я пулей слетел с крыльца и, не разбирая дороги, понёсся к длинной станичной конюшне.

Внутри было темновато, пахло сеном и конским потом. Я шёл вдоль денников. Лошади фыркали, переступали копытами.

Из самого дальнего денника раздалось знакомое короткое ржание, и я бросился туда.

— Беркут!

Я протянул руку, а жеребец, к которому я так привязался, ткнулся мордой мне в ладонь и всхрапнул.

— Вот и свиделись, братец! Вот и свиделись!

Глава 18

Подмоги не будет

— Беркут… вот так встреча, — сказал я, гладя его по голове.

К недоуздку по-прежнему был приторочен тот самый чумбур, что я купил для него на Цейлоне. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Ну, пойдем, брат. Пройдемся, разомнешься после дальней дороги.

Я вывел жеребца из темного денника на свет. За воротами конюшни Беркут шел рядом, прядал ушами, втягивал незнакомые запахи. Во Владивостоке, видать, следили за ним на совесть: шерсть аж лоснилась. Я отпустил чумбур. Беркут раскатисто заржал, сделал круг вдоль ограды и вернулся ко мне, тыкаясь мордой в плечо.

— Ох и хорош! — раздался сзади голос Макара, лончаковского конюха.

Тем временем над китайским берегом сгустились темные тучи. Ветер крепчал. За сопками прокатился гром, молния рассекла небо, и через пару ударов сердца новый грохот ударил так, что дрогнули стены конюшни.

Беркут насторожил уши, подбежал ко мне, ловя мордой первые тяжелые капли.

— Пойдем, пока нас не накрыло.

Мы едва успели зайти под крышу, как ливень обрушился сплошной стеной.

— Ого, ну и ливануло нынче, — выдохнул Макар.

Я завел Беркута в денник, наскоро обтер пучком сухого сена, проверил овес и бросился к дому.

Станица вымерла в одно мгновение. Ни души на улице. Собаки попрятались по будкам, ставни почти у всех закрыты. Дорога под ногами быстро превращалась в месиво.

Я ввалился в сени, снял промокший чекмень и вошел в горницу. У окна стоял Олег.

— Ну все, Андрюха, — философски протянул брат. — Это, считай, до конца месяца. Теперь лить будет изо дня в день.

Акулина Никитична, перебиравшая что-то в лукошке у печи, перекрестилась:

— Слава тебе, Господи, хорошо хоть грядки поднять успели. А то бы поплыл наш огород, как у Овсянниковой в прошлом годе. Сгнило бы все на корню.

Олег повернулся ко мне и замялся:

— Андрей, тут такое дело… Китайцы-то наши, Лешка со своим молодым, крышу немного не доделали. Как тучи пошли, они, черти, инструмент побросали и убежали.

— Как убежали? Куда?

— К себе, на маньчжурский берег. Сказали, через месяц придут, как дожди отпустят. Мол, в лагере у протоки в такую погоду не выжить, смоет к чертям. А у нас над сенями и краем горницы крыша не доделана.

— Где именно?

— Над клетью, со стороны заднего двора.

— Олег, одевайся.

— Куда? В такой ливень? Мы там на мокрой крыше убьемся.

— Если сейчас не закроем, к утру сени поплывут. А за ними и все остальное.

Мы натянули рабочие чекмени, обвязались веревками и выскочили на задний двор. Пласты кедрового корья лежали под навесом.

— Я лезу наверх! — проорал я сквозь шум дождя. — Веревку к трубе привяжу. Будешь цеплять корье снизу, а я тянуть.

Крыша была скользкая, словно ее салом намазали. Я добрался до трубы, обмотал вокруг нее веревку, завязал на поясе страховочную петлю и свесил конец вниз. Олег, хлюпая в грязи, обвязывал двухметровые пласты. Я втаскивал их наверх, упираясь сапогами в мокрые доски. Потом брат поднялся ко мне, и мы стали укладывать корье внахлест, снизу вверх. Последнюю прореху все же закрыли.

В сени ввалились грязные и промокшие до нитки.

— Господи Иисусе! А ну скидывайте это тряпье. Олег, возьми в печи чугун с горячей водой. Обмоетесь и за стол, — скомандовала Пелагея Александровна, встречая нас с сухой одеждой.

Когда переоделись и уселись за стол, то принялись наворачивать горячий борщ. Рядом хозяйка поставила чашки с чаем.

Ливень не унимался.

Я сидел в сенях, слушал глухой шум дождя и чистил трофейную берданку. Оружие хорошее, но память Добрецова подсказывала, что далеко не лучшее. Вспомнил оставшиеся в импане Лебель и Кропачек, и с досадой вздохнул. Обе винтовки были многозарядные. А тут пока достанешь патрон, пока перезарядишься…

Когда счет идет на доли секунды, расторопность может стоить жизни. Я покрутил винтовку в руках, глянул на цевье, и пришла дельная мысля.

— Олег! — крикнул я. — Пошли в мастерскую. Дело есть.

Я выложил на верстак винтовку и несколько патронов.

— Если снова придется с хунхузами схлестнуться, нужно стрелять быстрее.

— Подсумок поудобнее размести и пользуй.

— Медленно больно. Хочу, чтобы патроны были под рукой. Прямо на винтовке. На цевье, с правой стороны. Целиться мешать не будет, зато руке за новым патроном тянуться удобнее.

Мы нашли старый дырявый сапог, отпластали от голенища кусок крепкой дубленой кожи. Олег размечал и резал, а я орудовал шилом и цыганской иглой с вощеной нитью. Выкроили накладку, нашили петли, каждую вымеряя по гильзе впритык. Уже спустя пару часов я натянул готовую манжету на цевье, стянул ремешки и вставил шесть тяжелых патронов на свои места.

Вскинул винтовку к плечу, дернул затвор, скользнул пальцами по цевью, выхватил патрон. Движение вышло коротким и быстрым.

Олег присвистнул:

— Здорово, Андрюх. Голова! Слушай, а давай и мне такую примастырим?

— Давай. Кожа еще осталась.

Так за работой и пролетел день. Мы сшили второй скорозарядник и подогнали его на винтовку Олега. Успели до темноты, которая при таком ливне накрыла станицу раньше обычного.

Когда крестный зашел в горницу, мы с гордостью показали ему наше изобретение. Степан Анисимович взял мою берданку, покрутил в руках, провел большим пальцем по кожаным петлям с патронами и одобрительно кивнул: