Абиссинец 1889. Том 2 (СИ), стр. 39

Степан Анисимович, осматривая панты, уважительно покачал головой:

— Ну, Андрей, даёшь. Сам лук сладил, почитай без копейки, а на пантах этих теперь и на новое ружьё заработать можешь.

Мяса было много, и я вызвался кашеварить на всю артель. У весеннего оленя мясо суховатое. Закладывая куски в котёл, я вспомнил, как Сенька Рыжий рассказывал, что малолетком кашеварил на сенокосе. Для сочности бухнул в котёл хороший кусок сала, который нам в дорогу дала Пелагея Александровна.

Потом, вспомнив поход в стойбище Ильки, сходил к реке. В сырых низинках росла дикая черемша и острый таёжный лук-манги. Я нарвал охапку, мелко порубил тесаком и бросил зелень в кипящий котёл в самом конце, чтобы не выварить аромат. Перед этим от души добавил пшена уже в готовый бульон.

Наши казаки траву в суп обычно не кидали, считали это баловством. Но когда я снял крышку, над поляной поплыл такой дух, что Степан Анисимович скомандовал закончить работы пораньше. Получился не просто саломаха, а новый таёжный деликатес.

— Ну, Андрюха, всех ты сегодня удивил! — вытирая усы, оценивал крёстный мою кухню.

— B вот что-то крутиться в памяти, а вспомнить не могу, а хотя нет! — он хлопнул он себя по ноге ладонью и, обернувшись к казакам, добавил:

— Помню, ещё на Кубани, односум мой, Василий Игнатьевич, Царство ему Небесное, — крестный перекрестился, — стало быть батюшка Андрея, так тот тоже кашеварить умел знатно. Он лук как-то по-особенному сначала зажаривал, потом мясо добавлял, и только потом воды. Томил это все, а под конец уже пшена засыпал, да тоненько так сверху сало нарезал. Так что, Андрей, это у вас семейное! Духовито вышло, порадовал крестник! Громовская саломаха, стало быть.

Все засмеялись, продолжая уплетать наваристую похлёбку.

Утро пятого дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, ветер сменился, потянуло сыростью. Верный признак, что скоро начнутся затяжные дожди.

— Вовремя мы, братцы! — скомандовал Степан Анисимович, поглядывая на небо. — А ну, сворачивай лагерь!

Подсохшие под гнётом пласты корья вытащили из-под брёвен. Теперь это были ровные листы, отличный материал для крыш. Мы плотно укладывали их пачками и накрепко увязывали верёвками, чтоб не рассыпались в дороге.

Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.

Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.

К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.

Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.

Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.

— Ты про уговор не забудь, — усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. — Тёмного цвета чтоб!

— Сделаю, не боись, — устало, но довольно ответил Олег.

— А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:

— Бывай, повар таёжный!

Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.

Степан Анисимович озадаченно огляделся.

— Не понял… Поля! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.

Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.

Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.

Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.

— Это что за повод такой? — спросил он, переводя взгляд со стола на жену.

Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.

— День сегодня особенный, Стёпушка, — мягко ответила она.

Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.

— Да что за день-то такой, Поля? — Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. — Вы чего удумали?

Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.

Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

— От Громова Василия Игнатьевича.

Глава 15

Бархатовый мед

Я так и застыл, не сводя глаз с конверта.

Степан Анисимович еще раз окинул стол взглядом.

— Тю, Поля… Ты из-за старого письма Василия все это удумала, что ли? Ничего не пойму. Чего празднуем-то?

Пелагея Александровна только улыбнулась, подошла к столу и протянула конверт крестному.

— Степа, ты открой письмо да прочти, да вспомни какой нынче день.

Крестный бережно взял конверт, достал пожелтевший лист, прищурился, вглядываясь в выцветшие чернила, и начал читать вслух:

— «Здравствуй, дорогой будущий кум Степан! Радость великая в наши дома пришла. Сын у меня народился, пятого июня сего года… Жду тебя на крестины…»

Степан Анисимович осекся. Поднял глаза на меня, снова посмотрел в письмо и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да что ж ты! Как это я… — Он шагнул ко мне, широко разведя руки. — Как же я мог забыть! Андрей, принимай поздравления!

Я стоял, оглушенный простой мыслью. Пятое июня, мне ведь сегодня исполнилось Восемнадцать лет. За навалившимися испытаниями, которые с февраля месяца шли за мной по пятам иногда обгоняя, иногда чуть приотстав, и совсем и забыл об этом дне.

— Честно признаться, что и вовсе как-то потерял счет времени, особливо в тайге, — сказал крестный, крепко обнимая меня за плечи. — Ой как хорошо, что Поля у меня есть, голова!

Пелагея Александровна и Никитишна рассмеялись.

Степан Анисимович протянул мне старое письмо отца.

— Держи, Андрей, твое оно теперь. Память от отца.

Я взял письмо, на сухой бумаге желтого цвета чернила уже потускнели, н почесть все же еще можно было.

— Можно я ненадолго? — спросил я, глядя на домашних.

— Ступай, сынок, ступай, — понимающе кивнула Никитишна.

Я вышел в сени, сел на лавку возле небольшого окна.

«Здравствуй, брат Степан! Полевые работы мы успели провести вовремя, слава Богу. Теперь до сенокоса да сбора урожая главная забота у нас мальца выходить. Дед Игнат не нарадуется, мать с Катериной квохчут над люлькой как наседки, все живы-здоровы…»

Дальше батя писал про жизнь Червленой, станичные новости, общих знакомых. А потом снова возвращался ко мне.

«Нарекли сына Андреем. Гляжу на него и верю, что вырастет из него добрый казак. Да нам с Катериной подмога на старости лет. А как Андрей подрастет, хочу его на учебу отправить в Екатеринодар. Хочу, чтобы он в люди выбился, может и офицером станет, сам знаешь как нам грамотных офицеров из своих не хватает. Обнимаю тебя, брат Степан. Понимаю, что на крестины ты скорее всего не поспеешь, но все же ждать буду!»

Я опустил письмо на колени.

Офицером…

Батя начал мечтать об этом, когда я только в первый раз в жизни открыл глаза. Верил в меня с первого дня. Писал о том своему побратиму и надеялся, что их дружба свяжет и меня с этой семьей. Так оно и вышло, хоть и такой ценой.