Абиссинец 1889. Том 2 (СИ), стр. 11

Они были в синих куртках и круглых шляпах. У многих в руках блестели стволы винтовок. На носу тускло поблескивала небольшая пушка. На высоком кормовом помосте стоял офицер в шелковом халате и рассматривал Лончаково в подзорную трубу.

Я оглянулся на станицу. Местные сориентировались мгновенно. Бабы похватали детей и погнали в сторону дворов. К берегу стягивались казаки. Шли спокойно, но все с оружием.

На пристани встал атаман, рядом крестный. Огородник заложил пальцы за портупею и, прищурившись, разглядывал проходящую джонку.

— Без моей команды за оружие не хвататься, — сказал атаман негромко, но услышали, кажется, все казаки на берегу.

Степан Анисимович продублировал команду. На нашем берегу стало тихо. Слышны были только плеск волн, удары весел о воду и шум машины «Сунгачи», которую готовили к выходу. Казаки замерли у кромки воды, показывая полную готовность ответить на провокацию.

Илька, стоявший рядом, неотрывно смотрел на джонку.

— Смотри на них, Андрей, — процедил он сквозь зубы. — Эти черти днем стража ихнего императора, флагом прикрываются. А как ночь придет, одежду сменят, да и превратятся в тех самых бандитов, от которых мы с тобой недавно ноги унесли. А некоторые и вовсе на нашу сторону золото мыть пойдут.

Джонка медленно проходила мимо станицы, офицер опустил трубу. Ни одного слова не прозвучало ни с нее, ни с нашего берега. Наконец быстрое течение Уссури подхватило китайское судно и стало уносить вниз, к лесистому мысу. Желтый флаг с драконом еще мелькал над кронами деревьев, а потом пропал.

По команде атамана казаки стали расходиться, переговариваясь о только что пережитом стоянии. Напряжение спало так же быстро, как и появилось.

С пристани донесся раскатистый гудок. Из высокой трубы «Сунгачи» повалил густой дым.

— Пора, — коротко бросил Илька, глянув на судно.

Мы подошли к сходням. Лейтенант Сапожников нетерпеливо прохаживался по палубе, поглядывая на берег.

Говорить долгие речи я не умел. Да и не нужны они сейчас нам были. Я просто протянул другу руку.

— Спасибо тебе, Илька, возвращайся!

Илька крепко пожал ее, шагнул ближе и обнял меня:

— И тебе спасибо, Андрей.

— Эй, на берегу! Заканчивай! — гаркнул боцман с палубы. — Сходни сейчас уберем!

Илька развернулся и быстро поднялся на борт.

— Наше стойбище тут рядом, недалеко от Лончаково! — крикнул он, пытаясь переорать шум закипающей воды. — Из Хабаровки я сразу домой. Мы обязательно свидимся, Андрей!

Сходни с грохотом втянули на палубу. Плицы пароходных колес с шумом ударили по воде, и «Сунгача», дав короткий гудок, стала медленно отчаливать от пристани, забирая к фарватеру.

Провожая пароход взглядом, я не заметил, как рядом оказался крестный. Пока атаман и лейтенант Сапожников были рядом, Степан Анисимович держался сдержанно, официально, почти без эмоций.

Но теперь на берегу мы остались вдвоем.

— Ну что ж, здорово дневал, крестник? — он положил мне руку на плечо и добродушно улыбнулся.

— Слава Богу, крестный, — сказал я, устало улыбнувшись в ответ.

Глава 5

Семья на Уссури

— Я и не думал, что ты уже таким большим вымахал, Андрей! Вишь, как оно вышло: уехал из Червленой по молодости, а крестника ни разу и не видел. Письма от Василия приходили, конечно. — Он тяжело вздохнул и крепко обнял меня. — Но что те письма…

Я не сразу нашелся, что сказать. Просто обнял в ответ этого могучего казака, сразу ощутив какое-то родство и теплоту. Наверное, этого мне больше всего и не хватало в моих скитаниях с того самого дня, как погиб отец.

— И как Вася тебя отпустил-то в такую даль? — Крестный чуть отстранился, продолжая меня разглядывать.

— Нет больше бати, Степан Анисимович. Погиб он в феврале.

— Как нет? — Голос его дрогнул. — Где?

— Долгая история. Как-нибудь подробно все расскажу. А если коротко, погиб он в Африке, на Красном море. Мы там форт обороняли от французской эскадры, да не сдюжили. Родни близкой в Червленой у меня не осталось. Думал, что дальше делать. А тут судьба свела с дядей Аркадием, братом бати.

— Угу, помню Аркашу. Еще мальцом помню, — кивнул крестный, все еще не отошедший от вести про гибель друга.

— Вот он и подсказал, что можно сюда податься, раз уж на Кубани меня особо ничего не держит. Тем паче он и сам покамест на Дальнем Востоке по своей линии служить будет. Так я и решился. С ним на пароходе «Кострома» из Адена до Владивостока добрался. Там много переселенцев было.

Крестный молча снял фуражку, размашисто перекрестился и посмотрел в небо.

— Царствие небесное, Василий. Эх, брат… Так и не свиделись мы с тобой.

Вернув фуражку на голову, он повернулся ко мне.

— Идем, Андрей. Стою тут, расспрашиваю, а ты кое-как на ногах держишься. Вот тебе и крестный. Прости уж меня, просто…

— Все хорошо, Степан Анисимович. Пустое.

Станица разительно отличалась от кубанских, к которым я привык. На родине наши курени чаще белили известью, крыши крыли камышом, а кто побогаче, тот и черепицей, а то и жестью. Оттого станица казалась светлой, почти праздничной.

Тут все выглядело иначе. Улицы тоже широкие, подворья большие, с землей видно проблем нет. Здесь же курени — одноэтажные срубы из толстенных брёвен. Углы сходились внахлест, окна небольшие, высоко над землей. Дворы обнесены глухими заборами. Не подворья, а маленькие крепости. Но тут и понятно: граница, хунхузы, тайга, как говориться, всегда будь готов.

Мы подошли к добротному забору. Крестный толкнул тяжелую калитку. Во дворе залился лаем здоровенный цепной пес, но, заслышав шаги хозяина, тут же смолк и застучал хвостом по конуре.

Степан Анисимович поднялся на крыльцо, но в сени заходить не стал. Повернулся к распахнутой двери и зычно гаркнул:

— А ну, Кравцовы, подь на крыльцо! Полюбуйтесь, какого гостя нам Бог нынче послал!

Первой на пороге показалась статная дородная казачка со смуглым лицом и яркими голубыми глазами. На ходу она вытирала руки о холщовый передник, повязанный поверх темного распашного платья. На голове темно-синий платок, концы туго стянуты на затылке. Ни одной пряди не выбилось.

— Знакомься, Андрей, — крестный с теплотой кивнул в ее сторону. — Жена моя, Пелагея Александровна. Для тебя, стало быть, тетка Поля. Принимай, Пелагея, Андрей это. Сын кума моего, Василия Громова. С самой Кубани, из Червленой, к нам добрался.

Пелагея Александровна всплеснула руками, разглядывая мою казенную матросскую рубаху в пятнах сукровицы и громадные сапоги с чужой ноги.

— Господи Иисусе, крестник твой? Громов, с Кубани? Да на тебе ж живого места не осталось, соколик! Как же это так? Проходи в хату, чего на пороге стоять.

Следом за матерью на крыльцо выскочил паренек. На вид лет пятнадцати. Широкий в плечах, сразу видно, в отца.

— Сын мой, Олег, — с гордостью представил его крестный. — Олег, это Андрей, мой крестник с Кубани.

Олег с любопытством смерил меня взглядом и с ходу выпалил:

— Здорово дневали, братец!

Я не успел и рта раскрыть, как из-за плеча Пелагеи Александровны выглянула светлая девичья голова. Девчушка лет девяти робко прижималась спиной к стене и смотрела на меня круглыми голубыми глазами.

— А это наша последышка, Татьянка, — сказал крестный, и лицо его расплылось в улыбке. — Не бойся, мышка. Это Андрей, с югов к нам пожаловал.

— Прямо с самой Кубани, из Червленой? — спросила девочка.

— Угу, оттуда, — кивнул я с улыбкой.

— Так поди, и шашка серебряная у тебя имеется? — не выдержал Олег.

В дверях показалась сухонькая, но еще крепкая старушка в темном платке. Похоже, это и есть Акулина Никитична Кравцова, матушка крестного. Она, услыхав слова внука, смерила всех нас строгим взглядом и пробурчала:

— А ну цыц, окаянный! Чего пристал к гостю? Али не видишь, израненный он, умаялся в дороге весь, а ты ему удумал допросы чинить!